- Я не плачу из-за тебя, - выдохнула я, будто мне было важно, чтобы он это понял, чтобы не думал, будто его поступки сломали меня.
- Я знаю, - он кивнул, и в его глазах было столько понимания, что от этого становилось ещё больнее - потому что когда кто-то видит твою слабость и не отворачивается, это требует от тебя ещё большей смелости: смелости принять, что тебя видят настоящим.
Серебряная заколка в моих волосах вдруг показалась невыносимо тяжёлой, будто вобрала в себя всю ту боль воспоминаний, которую я столько лет носила в себе. Я коснулась её пальцами, и металл показался необычно холодным, почти ледяным, будто отражал то, что происходило внутри.
- Знаешь, я думала, что научилась жить с этим, - проговорила я, сама удивляясь тому, что делюсь этим с ним, с человеком, который ещё недавно был для меня лишь загадочным братом Леона, фигурой на периферии моей жизни. - Я думала, что если буду достаточно занята, если буду достаточно безупречна, то боль просто исчезнет. Что если я никогда не буду произносить его имя вслух, то оно постепенно растворится в воздухе, станет просто звуком, лишённым смысла. Но оказывается, достаточно, чтобы кто-то назвал меня так, как называл он, и вся эта конструкция, которую я так старательно выстраивала, начинает рушиться.
Кайлан чуть подался вперёд, но не пересёк ту невидимую границу, которая всё ещё разделяла нас.
- Может, она рушится не потому, что ты слабая, а потому, что тебе наконец позволили быть собой? - спросил он тихо, и от этих слов на глаза снова навернулись слёзы, но теперь они были другими - не такими горькими, не такими разъедающими изнутри.
Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и беспомощной.
- Звучит так, будто ты пытаешься меня утешить.
- Может быть, - он чуть пожал плечами, и на мгновение на его лице промелькнула та самая уязвимость, которую он обычно так тщательно скрывал. - Знаешь, иногда утешение - это просто признание того, что кому-то больно. Без попыток сразу всё исправить.
Я опустила голову, разглядывая узор на ковре, который вдруг стал удивительно чётким, будто зрение обострилось от слёз.
- Прости, что сорвалась. Я не хотела превращать наш разговор в это…
- Не извиняйся, - его голос звучал твёрдо, без тени сомнения. - Если этот вечер и должен был что-то изменить, то пусть он изменит то, что давно требовало изменений. Пусть он даст тебе возможность просто выдохнуть.
Мы сидели в тишине, и эта тишина больше не казалась уютной и обволакивающей, как раньше. Она стала другой - напряжённой, наполненной невысказанными словами и старыми ранами. Но в ней не было неловкости, которая обычно повисает в воздухе, когда кто-то плачет, а другой не знает, что сказать. В ней было что-то другое - то самое понимание, что иногда молчание говорит больше, чем любые слова.