И в какой-то момент я ощутила на своих щеках слёзы - горячие, солёные, те самые, которые я столько времени запрещала себе проливать, убеждая себя, что слёзы - это слабость, что преподавательница Академии не имеет права быть уязвимой. Они катились по щекам, оставляя холодные дорожки, и я даже не пыталась их вытереть, будто наконец сдалась в долгой борьбе с самой собой.
Кайлан замер, будто боялся сделать лишнее движение, которое могло бы спугнуть меня или, наоборот, заставить разрыдаться ещё сильнее. Он не потянулся ко мне, не попытался утешить привычными фразами вроде «всё будет хорошо» или «не плачь», которые обычно только усиливают боль. Он просто сидел и смотрел на меня с таким выражением, будто видел не строгую преподавательницу, не женщину, которая минуту назад пыталась держать оборону, а ту самую Арен, которой когда-то было позволено быть слабой.
- Прости, - тихо сказал он, и в этом «прости» не было ни капли высокомерия, ни попытки оправдаться. Оно прозвучало так, будто он действительно понимал, что его слова стали той самой спичкой, которая подожгла сухие дрова моих давно сдерживаемых чувств. - Я не знал. Я просто… это имя так естественно сорвалось с языка. Оно подходит тебе. Но если оно причиняет боль, я больше никогда его не произнесу.
Я покачала головой, пытаясь собрать мысли воедино, но они разлетались, как испуганные птицы.
- Дело не в имени, - мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь, за то, что теряю контроль, за то, что сижу в чужом доме и плачу перед человеком, которого ещё сегодня вечером считала едва знакомым. - Дело в том, что… я столько времени училась быть сильной. Училась не вспоминать. Училась заменять воспоминания о том, что потеряла, новыми правилами, новыми обязанностями, новыми лекциями, которые нужно подготовить. А сейчас… сейчас всё это вдруг показалось таким хрупким. Таким бессмысленным.
Кайлан медленно выдохнул, будто сам пытался справиться с тем, как резко изменилась атмосфера в комнате.
- Иногда быть сильным - значит позволить себе быть слабым, - произнёс он тихо, и в этих словах не было ни пафоса, ни попытки произвести впечатление. Они прозвучали так, будто он говорил о собственном опыте, будто и ему приходилось носить эту броню и знать, как тяжело она давит на плечи. - Я понимаю, если ты не хочешь ничего рассказывать. И я не буду давить.
Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя, как глупо, должно быть, выгляжу: взрослая женщина, уважаемый преподаватель, сидит в чужом доме, плачет и никак не может взять себя в руки.