Глава 32. Кайлан.
Мы двигались в сторону центральной площадки сада, и в моей голове всё проскакивали мысли о том, что я сделал. Я перебирал их одну за другой, будто листал страницы старого дневника, где каждое слово отдавалось глухой болью и одновременно каким-то диким, обжигающим облегчением.
Нет, я ни капли не жалел - ни о том, как сорвался с места и догнал её, ни о том, как поцеловал, будто от этого поцелуя зависела вся моя дальнейшая жизнь. Жалеть было поздно, да и бессмысленно. Я жалел лишь о том, сколько времени потратил на то, чтобы держаться на расстоянии, сколько вечеров провёл, делая вид, что её не существует, что для меня она - лишь ещё одно лицо среди сотен других. Но теперь всё это осталось позади, и передо мной была только она, её запах, её дыхание, тот самый взгляд, в котором сначала читался шок, а потом - то, что дало мне силы идти дальше.
Хоть Аренсия и была в шоке, но она меня не оттолкнула, не закричала так, чтобы на весь сад, не ударила по лицу, как, наверное, и следовало бы. Она просто замерла на миг, будто пыталась осознать, что происходит, а потом лишь тихо выдохнула, и в этом выдохе я услышал то, чего боялся услышать больше всего, - и то, на что отчаянно надеялся: в нём не было ненависти. Было смятение, растерянность, может, даже страх - но не отторжение. А это уже что-то. Это было больше, чем я смел рассчитывать.
И в этот момент во мне разгорелся огонь, который годами тлел где-то глубоко внутри, скрытый за необходимостью держать лицо, за долгом перед семьёй, за теми тайнами, которые я был вынужден хранить. Он вспыхнул так резко и ярко, что все прежние доводы, все «как положено» и «что подумают люди» рассыпались в пепел. Осознание, что она не отвергла меня, будто сломало какую-то невидимую преграду, и во мне вдруг появилась та самая уверенность, которой я столько времени был лишён.
Особо не раздумывая, повинуясь этому внутреннему огню, я подхватил Аренсию и закинул на плечо. Движение вышло резким, почти грубым, но я не мог позволить себе медлить - если бы я остановился хоть на секунду, чтобы спросить разрешения, чтобы подобрать правильные слова, я бы снова начал сомневаться, снова позволил бы долгу заглушить то, что рвалось наружу. Она лишь легко взвизгнула - короткий, удивлённый звук, явно не ожидая подобного. В нём не было настоящего испуга, скорее изумление человека, которого выдернули из привычной реальности.
А потом она подала голос, начала кричать, чтобы я отпустил её, и её голос, звонкий и чуть дрожащий, разнёсся по саду, привлекая внимание гостей. Кто-то ахнул, кто-то удивлённо вскрикнул, кто-то, наверное, уже строил догадки, что это за дерзкий незнакомец и почему он так обращается с уважаемой преподавательницей Академии. Но мне было уже всё равно. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Пусть сочиняют легенды. Я столько лет жил так, как от меня ждали другие, столько раз выбирал долг вместо желания, столько раз прятал свои чувства за холодной вежливостью, что сейчас эта всеобщая реакция казалась не более чем далёким шумом, который не способен заглушить то, что творилось у меня внутри.