- Видимо, сегодня особенный вечер, - тихо сказала она, и в её голосе прозвучало то самое принятие, которого я так боялся и на которое так надеялся.
Карета продолжала мерно покачиваться, унося нас всё дальше от сада, от фонариков, от любопытных взглядов. И впервые за долгое время я чувствовал, что делаю что-то настоящее, что не придётся прятать за вежливыми улыбками и светскими беседами.
Глава 34. Аренсия.
Внутри меня бушевали различные эмоции, и возмущение действительно казалось основополагающим - оно поднималось горячей волной, вытесняя всё остальное, заставляя сжимать кулаки и мысленно повторять одну и ту же фразу: «Да как он посмел! Что он себе позволяет! Как только выдастся возможность - сразу же убегу!».
Но где-то под этой волной прятались и другие чувства - то самое глухое, упрямое облегчение от того, что кто-то наконец перестал обращаться со мной как с безупречной статуей, и та самая дрожь предвкушения, которую я столько времени старательно глушила, убеждая себя, что мне не нужно ничего, кроме лекций, проверок и чёткого распорядка дня.
Когда карета остановилась, я невольно вздрогнула - будто этот глухой стук колёс о мостовую поставил точку в той жизни, к которой я привыкла, и открыл дверь в какую-то совершенно иную реальность. Кайлан взглянул на меня с таинственной улыбкой - не насмешливой, не злой, а такой, в которой читалось: «Я знаю то, чего не знаешь ты, и тебе придётся довериться мне хотя бы ненадолго».
Он вышел из кареты, потом повернулся ко мне и протянул руку, будто всё было совершенно естественно, будто похищать женщин с праздничных вечеров - это самое обычное дело, а я просто немного засиделась в гостях и он любезно вызвался проводить меня домой. Он стоял и ждал, пока я не сделаю свой шаг, - и в этой его спокойной уверенности было что-то такое, что одновременно бесило и странным образом успокаивало: он не собирался давить, не собирался тащить меня силой, но и не оставлял мне иллюзии, что я могу просто отвернуться и сделать вид, что ничего не происходит.
- Ну и куда мы приехали? - спросила я, подавая ему руку и выходя из кареты. Я старалась вложить в свой голос всю ту нотку возмущения, на которую была способна, хотела, чтобы он услышал, насколько я зла, насколько всё это выходит за рамки приличий и моего привычного мира. Но голос всё равно прозвучал чуть тише, чем мне хотелось, будто вечерняя прохлада остудила мою ярость и оставила только её острую кромку.
Вокруг было тихо. Мы стояли на узкой улочке, где фонари горели не так ярко, как в саду Академии, и тени ложились гуще, плотнее, будто пытались спрятать нас от всего остального мира. Воздух пах дождём, хотя небо оставалось сухим, и влажной каменной кладкой, и ещё чем-то едва уловимым - то ли запахом старых книг, то ли отголоском чьих-то давних заклинаний.