Аренсия приоткрыла рот, явно не ожидая такого поворота, и на мгновение в её взгляде мелькнуло то самое уязвимое выражение, которое она так старательно прятала.
- Ты следил за мной, - это не было вопросом. В её голосе прозвучала не столько обида, сколько растерянность человека, который вдруг понял, что его тайные привычки и маленькие ритуалы кто-то заметил и даже запомнил.
- Следил, - я не стал отпираться. Впервые за долгое время мне не хотелось лгать, не хотелось сглаживать углы, подбирать вежливые формулировки. - Но не так, как ты подумала. Не как шпион. Просто… я искал поводы быть рядом. Даже если это значило стоять в тени и смотреть, как ты идёшь по коридору, как ты отвечаешь на вопросы студентов, как ты иногда улыбаешься кому-то так редко и так осторожно, будто боишься, что эта улыбка выдаст тебя с головой.
Она опустила глаза, будто разглядывала складки своего серебристого платья, и я заметил, как она невольно коснулась пальцами серебряной заколки в волосах. В полутьме кареты металл едва заметно поблёскивал, отражая редкие отблески уличных фонарей.
- Это звучит… странно, - наконец произнесла она, и в её голосе уже не было прежней злости, только та самая усталость, о которой она говорила, и что-то ещё, что я боялся назвать, чтобы не спугнуть. - И немного пугающе. Когда кто-то знает о тебе такие мелочи, это как будто лишает тебя последней крепости.
- Или даёт тебе место, где можно не быть крепостью, - тихо сказал я и, не удержавшись, позволил себе лёгкое, почти безобидное заигрывание - то самое, от которого обычно отучал себя годами, считая его неуместным, лишним, недостойным моего положения. - Знаешь, для человека, который минуту назад грозил мне всеми карами Академии, ты сейчас выглядишь удивительно беззащитной. И это, признаться, куда красивее, чем любая безупречная маска.
Она вскинула на меня взгляд, и в нём снова вспыхнул тот самый огонь, который мне так нравился, - смесь возмущения и скрытого удовольствия от того, что кто-то осмелился говорить с ней вот так, без пиетета, без дистанции, без всех этих бесконечных «как положено».
- Ты сейчас откровенно заигрываешь со мной, - в её тоне прозвучало лёгкое обвинение, но без настоящей резкости. Скорее, как констатация факта, к которому она пока не знала, как относиться.
- Возможно, - я позволил себе чуть шире улыбнуться, чувствуя, как внутри поднимается то самое давно забытое ощущение свободы, когда ты не обязан быть тем, кем тебя хотят видеть другие. - А что, разве это преступление - сказать красивой женщине, что она красива даже тогда, когда злится?