Многие начали обращать на нас внимание - я краем глаза замечал, как люди оборачиваются, как кто-то даже привстаёт со своих мест, чтобы лучше разглядеть, что происходит. Кэти, подруга и коллега Аренсии, стояла немного в стороне, с мужчиной, который подходил к ним ранее, и непроизвольно закрыла ему лицо рукой, будто здесь происходило что-то непристойное, хотя сама при этом продолжала смотреть во все глаза.
Но я продолжал идти к выходу из сада так, словно забрал свой самый ценный приз, словно наконец-то вернул себе то, что по праву принадлежало мне, но было так долго недостижимо.
В этом жесте было что-то первобытное, что-то такое, что шло вразрез со всей моей вышколенной сдержанностью, с тем образом безупречного человека, который я годами выстраивал. Но в этот момент я уже не был пленником этого образа. Я был просто человеком, который наконец решился взять то, что ему нужно, несмотря ни на что.
Аренсия продолжала безвольно трепыхаться на моём плече, её руки то упирались мне в спину, то беспомощно опускались, будто она сама не знала, как реагировать на происходящее. Её дыхание щекотало кожу, а каждый её вздох, каждый тихий протест только усиливали то странное чувство, которое переполняло меня, - смесь вины и безумной радости, тревоги и облегчения. И это её беспомощное сопротивление вызывало лишь усмешку на моём лице - не злую, не насмешливую, а скорее горькую, полную того самого облегчения, которое приходит, когда наконец сбрасываешь с плеч невыносимо тяжёлый груз.
Когда мы вышли за пределы сада, прохладный ночной воздух ударил в лицо, будто пытаясь отрезвить, вернуть меня в реальность. Но я не хотел возвращаться. Не сейчас.
Я усадил Аренсию в карету, на которой прибыл к Академии: с тёмными занавесками, за которыми можно было хоть ненадолго спрятаться от всего мира. Она тут же попыталась вскочить, её глаза метали молнии, а щёки пылали то ли от возмущения, то ли от того, что она так долго провисела на моём плече.
- Да как ты смеешь?! - её голос дрожал от возмущения, но в нём слышалось и что-то другое, то, что она сама, наверное, не хотела признавать - лёгкая дрожь, выдававшая, что она тоже чувствует эту искру между нами, что вся её злость - лишь попытка защититься от собственных чувств.
Я дал знак кучеру трогаться, и карета плавно покатилась вперёд, увозя нас всё дальше от праздника, от любопытных взглядов, от той жизни, которая ещё час назад казалась такой понятной и предсказуемой. Потом я сел рядом с Аренсией, стараясь держать дистанцию, чтобы не напугать её ещё больше, и посмотрел на неё, вопросительно приподняв бровь, будто сам ждал от неё ответа на вопрос, который даже не решался произнести вслух: «Ну вот, ты здесь. И что теперь?»