Я вчиталась в слова, пытаясь отыскать в них подвох, холодный расчёт, хоть что-то, что позволило бы мне с чистой совестью сложить записку вчетверо, убрать в ящик и больше о ней не думать. Но видела лишь ту самую сдержанность, которая, похоже, была сутью Кая: ни пылких клятв, ни попыток завладеть вниманием, ни даже просьбы об ответе. Он просто сделал жест - и оставил выбор за мной.
Кулон на столе едва заметно дрогнул, и серебристая дымка внутри на миг сгустилась, очертив тонкую линию, похожую на след от пера на влажной бумаге. Я невольно отдёрнула руку, будто обожглась, хотя стекло оставалось прохладным.
«Или это я сама всё усложняю?» - мелькнула мысль. Может, кулон вовсе не «отзывается», а просто ловит блики от окна? Может, цветы - это лишь цветы, а записка - всего лишь вежливость человека, который заметил чужую беду и нашёл способ мягко её сгладить? В Академии такое бывало: старшие магистры иногда посылали студентам небольшие знаки поддержки после трудных испытаний, не ожидая ничего взамен. Почему бы Каю не поступить так же - только объектом этой осторожной заботы оказалась я?
Но тут же память услужливо подбросила детали, которые не вписывались в «просто вежливость»: то, как он запомнил именно эти цветы; то, с какой точностью повторил их оттенок; то, что выбрал не розы - которые принято дарить в знак романтического интереса, - а лилии, символ стойкости и памяти; и наконец, печать с вороном, которая в кругах элиты означала принадлежность к особому ведомству, где ни один жест не бывает случайным.
Я опустила голову на сложенные руки и закрыла глаза. В темноте за веками сами собой всплывали картины: наш с мужем дом, его смех, запах свежескошенной травы в тот последний летний день, когда всё ещё казалось надёжным и вечным. Потом - пустота, долгие месяцы, когда каждое утро приходилось уговаривать себя встать с постели. И теперь - этот кабинет, букет, кулон и слова, от которых одновременно и тепло, и больно, будто на заледеневшую кожу льют тёплую воду.
- Я не предаю его, - тихо сказала я в пустоту кабинета, сама не зная, кому адресованы эти слова - себе, мужу, миру. - Я просто… пытаюсь снова научиться дышать.
Откинувшись на спинку стула, я медленно собрала листы, на которых выводила узоры, и аккуратно сложила их в стопку. Потом взяла записку, развернула её ещё раз, пробежала глазами по строкам и, не решаясь ни сжечь, ни убрать в дальний ящик, спрятала между страницами старого гримуара по защитным чарам - туда, где её не найдёт случайный взгляд, но где она будет под рукой, если я всё-таки решу ответить.