Когда я подошёл к двери, то на мгновение замер, вздохнул и прикрыл глаза, собираясь с мыслями, прежде чем постучать. Но дверь внезапно распахнулась, и на пороге оказался Леон.
- Кай? Что ты тут делаешь? Что‑то случилось? - спросил он с тревогой в голосе, вглядываясь в моё лицо, будто пытаясь прочесть в нём то, что я не готов был произнести вслух.
- Отец дома? - ответил я вопросом на вопрос, стараясь придать голосу прежнюю сдержанность, но даже мне самому он показался чужим, натянутым.
- Да, входи, - он немного отступил, пропуская меня внутрь, и тут же положил руку мне на плечо, чуть сжав его - этот простой жест поддержки на секунду вернул мне ощущение опоры.
Мы вдвоём прошли к отцу в кабинет. Я сразу опустился в кресло у окна, уставился на сад за стеклом, где капли утреннего дождя ещё блестели на листьях, словно застывшие слёзы. Леон молча налил виски в стакан, протянул мне, потом сел в кресло напротив.
- Так что всё же случилось? - он отпил из своего стакана, не сводя с меня внимательного взгляда.
Я только хотел ответить, как дверь распахнулась, и на пороге появился отец.
- Ну надо же, мои дети в сборе и даже не ругаются, - произнёс он с привычной ехидной улыбкой, но в глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти нежное. - Это уже повод для праздника.
- Отец, будешь с нами? - Леон приподнял свой стакан.
- Не откажусь, спасибо, - отец сел за рабочий стол, потом вдруг встал, подошёл к шкафу и достал ещё один стакан. Леон молча налил и для него.
- Чем обязан общему мужскому сбору? - отец откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, как умел только он - будто видел насквозь, до самого дна души.
Леон хмыкнул:
- Не знаю, Кайлан какой‑то загадочный сегодня. Будто весь мир на плечах несёт, а признаться в этом не хочет.
- Кай? - отец снова посмотрел на меня, уже без улыбки, серьёзно, по‑отцовски.
И тут я вдруг понял, что не хочу вываливать на них всю эту грязь: про Лиру, про подлую иллюзию, про то, как Аренсия смотрела на меня - будто я предал её самым жестоким образом. Мне хотелось не этого. Хотелось услышать, что‑то простое, настоящее, из чего можно было бы выцепить хоть крупицу надежды.
- Пап, а как ты добился внимания мамы? - выпалил я неожиданно даже для самого себя и сделал глоток из стакана. Горячительная жидкость обожгла горло, но не смогла прогнать холод, который поселился внутри.
Отец на мгновение замер, потом откинул голову и рассмеялся - громко, искренне, так, что даже суровость его лица на миг исчезла.
- Ваша мама была гордой женщиной, - начал он, когда смех утих. - Никого близко к себе не подпускала. Считала, что ей никто не нужен, что она сама по себе - крепкая, самостоятельная, никому ничего не должна. А я… я просто её украл.