Граф отложил газету на столик и предался воспоминаниям.
В молодости он ездил с дипломатическими миссиями не только в Вену и Париж, но и на туманный Альбион. Его рассказы были полны того самого чисто английского колорита, который в прошлой жизни я знала лишь по книгам Диккенса и Конан Дойля. Он рассказывал про густые, желтоватые лондонские туманы, сквозь которые с трудом пробивался тусклый свет масляных фонарей. Вспоминал суровую кирпичную архитектуру, вечно спешащих клерков Сити и, конечно же, знаменитые закрытые джентльменские клубы.
— Английский клуб — это совершенно особая вселенная, Анна, — с легкой, ностальгической улыбкой рассказывал муж.
Именно там, в атмосфере строгой мужской солидарности, он в свое время пристрастился к карточным играм — висту и ломберу.
— Британцы — удивительный народ. Они могут часами обсуждать погоду и достоинства скаковых лошадей с абсолютно каменными лицами. Но когда дело доходит до политики или коммерции, у них открывается хватка бульдога. Там же, в Сити, сидят и наши банкиры, у которых Жозеф так удачно разместил часть французских активов по вашему совету.
— Вы скучаете по Лондону? — тихо спросила я.
— Я скучаю по хорошему политическому театру, — усмехнулся граф, поправляя полы парчового шлафрока. — И мне не терпится показать этот театр вам. Вы, с вашим аналитическим умом, оцените британский парламент.
Я слушала его бархатистый голос, смотрела на падающий за окном густый снег и думала о том, что Европа в обществе Василия Петровича открывается мне с самых потрясающих сторон. Пусть парижские корсеты немного подождут в сундуках. В конце концов, впереди нас ждал туманный Лондон, итальянское солнце и целая жизнь, в которой даже сладкие карловарские вафли казались символом абсолютного, безоблачного счастья.
Возвратившись в январе тысяча семьсот восьмидесятого года из шумной, праздничной Праги в наш тихий, заснеженный Карлсбад, мы с Василием Петровичем рассчитывали на несколько дней абсолютного покоя.
Однако в прихожей нашего особняка нас ждал сюрприз. На массивном дубовом столике, где обычно оставляли почту, громоздился настоящий бумажный Монблан. За время нашего отсутствия курьеры доставили такую гору писем, депеш и посланий, что под их тяжестью едва не подломились резные ножки стола.
Василий Петрович, не снимая дорожного плаща, подошел к столику, вооружился лорнетом и брезгливо подцепил двумя пальцами верхний конверт, украшенный тяжелой сургучной печатью.
— Матерь Божья, — философски изрек граф, оглядывая масштабы бедствия. — Такое ощущение, Аннушка, что вся Европа разом решила вспомнить о нашем существовании.