Неаполь не зря называли «городом, который поет». Каждая таверна, каждый узкий переулок, увешанный сохнущим бельем, гудели от звуков.
Здесь не было чинных менуэтов. Музыканты рвали струны лютней и отбивали бешеный ритм в звонкие бубны, а простые люди, скинув обувь, танцевали прямо на раскаленных камнях мостовых. Это была неистовая, дикая тарантелла. Глядя на смуглых девушек в развевающихся юбках и парней, кружащихся в этом гипнотическом танце-трансе, я чувствовала ту самую горячую южную кровь, которую невозможно зажать ни в какие корсеты.
Но по-настоящему первобытный оскал этого города мы увидели во время карнавала, когда на площадях устраивали Cuccagna — Праздник изобилия.
Это зрелище потрясло мой цивилизованный разум до глубины души. Прямо на площади выстраивали гигантские, фантастические декорации, целиком состоящие из еды: целые деревья, увешанные гирляндами колбас и окороков, фонтаны, из которых било настоящее дешевое вино, и целые горы из голов сыра.
Мы наблюдали за этим с безопасного балкона одного из палаццо. Как только долговязый король Фердинанд подал сигнал с трибуны, многотысячная толпа голодных бедняков с ревом бросилась на штурм. Это было дикое, жестокое побоище. Люди карабкались по скользким столбам, дрались за куски мяса, падали, топтали друг друга, заливаясь вином и смехом.
— Варварство, — поежилась я, отворачиваясь от площади.
— Это политика, Аннушка, — спокойно ответил Василий Петрович, опираясь на трость. — Дай толпе хлеба и зрелищ, позволь им выпустить пар в драке за колбасу, и они никогда не пойдут штурмовать королевский дворец. Бурбоны знают свой народ.
Но ни драки за еду, ни уличные комедии не могли сравниться с главным событием неаполитанского календаря — днем покровителя города, Святого Януария.
Религиозный экстаз неаполитанцев не поддавался никакому логическому осмыслению. Мы стояли в плотной толпе у Кафедрального собора, задыхаясь от запаха пота и горячего воска. Весь город, от портовых грузчиков до самого короля, замер в ожидании чуда разжижения крови святого, которая хранилась в специальной ампуле.
Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Если засохшая кровь мученика не закипала и не становилась жидкой, это считалось предзнаменованием страшной катастрофы — чумы, землетрясения или извержения Везувия.
Когда кардинал наконец поднял над головой ампулу, и багрово-красная жидкость внутри плеснулась о стекло, толпа взорвалась с такой силой, что я инстинктивно прижалась к мужу. Лаццарони рыдали, кричали от счастья, падали на колени и истово молились, воздевая руки к небу.