Я смотрел на её лицо и тихонько провёл рукой по её щеке и волосам, словно не веря, что это всё по-настоящему. Под пальцами её кожа ощущалась тёплой и бархатистой. От волос исходил едва уловимый, но такой характерный аромат - не духи, а скорее её личная ольфакторная подпись: смесь книжной пыли, мела из лекционных залов и чего-то глубоко индивидуального, что не под силу имитировать ни одному парфюмеру.
Она, будто чувствуя моё прикосновение, немного дёрнулась во сне и прижалась ближе, доверчиво, без всяких защитных барьеров, которые так чётко очерчивала днём. От этого жеста у меня внутри что-то тихо щёлкнуло - как будто сдвинулся тяжёлый засов, годами державший на месте одну из дверей в моей душе.
В моей голове крутились разные мысли - от: «Ну и зачем ты это сделал?», до: «Я рад, что она рядом». Эти голоса сталкивались, перебивали друг друга, и я не спешил их усмирять. Пусть говорят. Пусть спорят. Я знал одно: жалеть о своём поступке я не буду. Однозначно нет. Даже если это всё только на одну ночь, даже если утром она вновь вспомнит, что она «сильная и независимая», вновь наденет ту самую безупречную маску, за которой так ловко прятала усталость, - я ни за что не буду жалеть об этом. Потому что видел, как эта маска сползла, как в её глазах на мгновение мелькнуло то, что она обычно прятала тщательнее всего: надежда на что-то простое, человеческое, на то, что можно просто положить голову кому-то на плечо и выдохнуть.
Ещё раз глянув на спящую рядом Аренсию, я сам прикрыл глаза. В воспоминаниях сразу начали всплывать картинки этой ночи. Вот Аренсия в своём прекрасном серебристом платье - оно казалось почти неземным в свете фонарей сада, где проходил тот самый скучный приём, на который я пришел только ради дела. Её взгляд, который говорил без слов: «Я здесь, но я не отсюда». Её едва заметная дрожь, когда я нарушил правила и подошёл слишком близко. Её надежда на что-то новое и давно забытое, та самая, которую люди прячут за вежливыми улыбками и дежурными фразами. То, как она доверилась мне, шаг за шагом снимая с себя броню «образцовой преподавательницы». То, как её тело отзывалось на каждое моё прикосновение - не сразу, не без внутренней борьбы, но искренне, по-настоящему, так, что у меня перехватывало дыхание.
Я осторожно поправил одеяло, стараясь не потревожить её сон, и подумал о том, сколько раз я видел её и сколько раз ловил себя на том, что ищу в её облике хоть какую-то трещину, хоть намёк на уязвимость - и каждый раз находил лишь безупречность. Она двигалась так, будто знала наизусть каждую трещинку на полу, каждый завиток на лепнине, каждый скрип старых дверей. И при этом казалось, что она идёт по минному полю: ни одного лишнего жеста, ни одного взгляда, который мог бы выдать её настоящие чувства. А потом, в этот вечер, когда все эти тщательно выстроенные границы начали рушиться, я вдруг понял: её сила не в том, что она ничего не чувствует, а в том, как долго она умеет это скрывать.