- Боже, какая же я была дура! - прошептала я, и голос дрогнул, срываясь на хриплый шёпот. - Доверилась ему, открылась… А он просто играл со мной! Просто использовал! Неужели это правда…
Горячие слёзы потекли по моему лицу, оставляя на коже холодные дорожки. Они падали на платье, смешивались с пылью дороги, растворялись в темноте наступающей ночи. Я шла, не видя ничего перед собой, только свои собственные слёзы, только ту картину, которая никак не хотела стираться из памяти.
Город постепенно пустел. Улицы становились тише, фонари загорались один за другим, отбрасывая длинные тени, в которых мне мерещились чужие взгляды, чужие шёпоты, чужие насмешки. Мне казалось, что каждый прохожий смотрит на меня с жалостью или, хуже того, с пониманием - будто все они знали, что произошло, и теперь просто ждали, когда я окончательно сломаюсь.
Я бродила по городу до поздней ночи, пока небо не стало тёмно-синим, почти чёрным, и звёзды не высыпали на нём, как равнодушные свидетели чужой боли. Только тогда я поняла, что больше не могу идти. Ноги гудели от усталости, в груди всё ещё жгло от каждого вдоха, а мысли, которые сначала метались, как испуганные птицы, теперь просто кружились в тяжёлом, вязком оцепенении.
Наконец я дошла до своего дома. Дверь открылась с привычным тихим скрипом, и меня снова встретила тишина - но теперь она была не уютной, а холодной, чужой, будто даже стены отворачивались от меня, не желая принимать обратно ту, кто так глупо поверил в чужое тепло. Внутри было темно и холодно - тот самый холод одиночества, который я столько раз пыталась обмануть, убеждая себя, что мне и одной хорошо.
Я не стала зажигать свет. Не хотела видеть ничего: ни своих покрасневших от слёз глаз в зеркале, ни аккуратных, давно привычных вещей, которые теперь казались чужими, будто принадлежали какой-то другой женщине - той, что верила в добрые намерения и искренние слова. Я медленно дошла до кровати и просто без сил рухнула на неё, не снимая платья, не сбрасывая туфель. Тело было тяжёлым, будто каждая мышца наполнилась свинцом, а голова гудела от усталости и невысказанных криков, которые так и остались внутри.
Лежа на кровати, я снова заплакала - но теперь уже не от обиды, не от ярости, а от чистой, выматывающей усталости. Слёзы текли тихо, без всхлипов, без рыданий, просто вытекали из меня вместе с последними остатками надежды, оставляя после себя пустоту.
«Я больше не буду такой. Больше не откроюсь. Не позволю себе снова так ошибиться», - пронеслось в голове, и эта мысль, хоть и была горькой, принесла странное, почти болезненное облегчение. Пусть лучше будет стена между мной и всем миром, чем снова чувствовать, как она рушится под чужим равнодушием.