- Аренсия, солнышко, - прошептала мама, гладя меня по спине, словно я снова была маленькой девочкой, разбившей коленку. - Что-то случилось? Ты так неожиданно…
- Ничего, - ответила я, отстраняясь и стараясь улыбнуться как можно спокойнее, хотя улыбка вышла скорее усталой, чем радостной. - Просто… просто очень захотелось тебя увидеть. Прости, что без предупреждения.
Она внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло то самое понимание, которое не нуждается в словах. Она заметила этот усталый блеск в моих глазах, эту едва уловимую дрожь в руках, эту неестественную прямоту спины, будто я боялась, что если хоть немного расслаблюсь, то просто рухну.
- Ну, заходи, заходи, - она мягко подтолкнула меня внутрь, закрывая за нами дверь и отрезая нас от остального мира. - Сейчас я налью тебе чаю, а потом поужинаем. Расскажешь, если захочешь. А если нет - просто посидим, поболтаем о чём-нибудь совсем пустяковом. О цветах, о соседях, о том, как кошка опять устроила переполох в курятнике.
Мы прошли в гостиную, где всё было таким же, как и много лет назад: тяжёлые шторы в мелкий цветочек, старый буфет, на полках которого стояли фарфоровые статуэтки, привезённые отцом из дальних поездок, и кресло у окна, в котором мама любила сидеть по вечерам с вязанием. Время будто застыло здесь, оберегая этот островок покоя от всех бурь, бушевавших за его пределами.
Мама поставила передо мной чашку горячего чая, пахнущего мятой и мёдом, и села напротив, не спеша задавать вопросы, просто давая мне время прийти в себя. И в какой-то момент мне так сильно захотелось поделиться своей болью, рассказать ей о Кайлане, о том, как он сначала заставил меня поверить, что я могу быть просто женщиной, а не «образцовой преподавательницей», а потом так легко разбил эту веру, что слова уже готовы были сорваться с языка. Я хотела рассказать, как больно было осознавать, что всё это было лишь игрой, лишь мимолётным увлечением, что я снова ошиблась, снова доверилась не тому человеку.
Но, глядя в её добрые, полные заботы глаза, я поняла, что не смогу этого сделать. Не потому, что не доверяла ей - наоборот, она была единственным человеком, которому я могла рассказать всё. А потому, что знала: услышав это, она будет переживать, мучиться, искать способы всё исправить, а у меня не было сил видеть её боль. И поэтому я просто устало улыбнулась и тихо сказала:
- Я правда очень устала, мама. Можно, мы не будем сегодня ни о чём серьёзном? Просто посидим немного, а потом я пойду в свою комнату. Хочу просто лечь и ни о чём не думать.