Мы с ней будто заново учились жить. Я забирал её с работы, мы приезжали вместе домой, она готовила ужин - иногда что‑то простое, иногда такое, что я и названия не знал, но ел с удовольствием, потому что это было сделано её руками. Мы общались, налаживали быт, спорили из‑за мелочей и тут же смеялись над собственной глупостью, просто наслаждаясь временем, проведённым друг с другом.
А наши ночи… То, как она постепенно открывалась для меня, как показывала, насколько горячей и страстной она может быть, как доверяла мне не только своё тело, но и свои страхи, свои тихие признания в темноте, - всё это делало меня другим. Я и не думал, что способен на такую глубину чувств.
Я понял одно: я влюбился в эту женщину просто и бесповоротно, как мальчишка, у которого впервые сбилось дыхание от одного взгляда.
Рука сама собой потянулась к внутреннему карману жакета. Я нащупал небольшую коробочку - ту самую, о которой Аренсия как‑то обмолвилась вскользь, когда мы проходили мимо витрины ювелирной лавки. Она тогда лишь мельком глянула на изящный кулон в форме полумесяца и тихо сказала: «Он такой… спокойный, будто лунный свет можно носить с собой». Я запомнил. И сегодня, несмотря на всю эту суматоху с делом, нашёл время, чтобы купить его. Хотел увидеть, как у неё загорятся глаза, как она улыбнётся, прижимая кулон к груди.
Подойдя к дверям дома, я на секунду замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось, где‑то в горле, тяжёлое и быстрое, как загнанная птица. Двери были открыты настежь - не просто приоткрыты, а распахнуты так, будто кто‑то выбегал в спешке или, наоборот, вламывался внутрь.
- Аренсия! - крикнул я, врываясь в коридор.
Тишина. Тяжёлая, звенящая, неестественная. Только где‑то в глубине дома скрипнула половица, словно сам дом вздыхал от напряжения.
- Аренсия, ты здесь?! - снова позвал я, уже срываясь на бег.
Я метался по комнатам, выкрикивая её имя, но меня встречала только темнота и тишина, в которой не было ни её голоса, ни её смеха, ни даже её запаха. В спальне я замер на миг, глядя на смятую постель, на её шаль, небрежно брошенную на спинку кресла. Всё было на месте, но чувство, что что‑то сломалось, становилось только острее, разъедая изнутри.
В коридоре, на небольшом столике, стоял пакет с пирожными - моими любимыми, с ванильным кремом и лепестками чайных роз. Я узнал их сразу. Значит, она была здесь. Была, оставила пакет… и ушла. Или её увели.
Холод пробрал до костей, сковывая движения, но я заставил себя действовать. Выбежал из дома и замер посреди улицы, оглядываясь по сторонам, будто надеялся увидеть её силуэт в тени домов, услышать её голос за поворотом. В голове проносились миллионы разных мыслей, одна страшнее другой: «Её что‑то напугало, и она убежала», «Она решила уйти, не сказав ни слова», «Её кто‑то похитил…» Последняя мысль была самой невыносимой: «…или даже сам Коронатор».