И вот она вошла. Такая спокойная, гордая… и невыносимо красивая. Она держала голову ровно, будто и не было никакого вскрика, будто не было этого странного, тягостного расставания, будто всё шло так, как и должно быть. Но я‑то знал: эта безупречная осанка - не признак равнодушия, а броня, которую она надела, чтобы никто не увидел, как ей тяжело.
Наши взгляды пересеклись - всего на мгновение, но этого хватило, чтобы я заметил, сколько боли она прячет за этой маской уверенности. В её глазах мелькнуло что‑то: не гнев, не презрение, а скорее усталое смирение, будто она уже проиграла какой‑то внутренний спор.
Аренсия села на своё место рядом с Кэти, старательно избегая смотреть в мою сторону. Каждый раз, когда её взгляд скользил в мою сторону, она тут же отводила его, словно боялась, что если задержится хоть на секунду, вся её выстроенная защита рассыплется. Я не пытался поймать её взгляд снова - просто сидел и наблюдал, запоминая каждую черту: как она чуть наклоняла голову, как нервно теребила край перчатки, как пыталась казаться спокойной, когда внутри явно бушевала буря.
Когда объявили её выступление, она поднялась и пошла к сцене. В этот момент краем глаза я заметил лёгкое движение у дальнего края зала - тень скользнула вдоль стены и исчезла в проёме боковой двери. Я напрягся, но не подал виду: не хотел спугнуть возможных свидетелей, не хотел привлекать к этому лишнего внимания и тем более отвлекать Аренсию. Сейчас её выступление было важнее всего.
Она встала за трибуну, и я увидел, как её пальцы вцепились в край деревянной панели - так крепко, что костяшки побелели. Зал затих, и в этой тишине её голос прозвучал, чуть дрогнув на первой фразе. Она запнулась, сделала короткий вдох, будто пыталась удержать равновесие на краю пропасти.
В этот миг я не мог ей ничего сказать вслух, не мог встать и подойти, не мог нарушить эту хрупкую формальность. Но я смотрел на неё, не отрываясь, и одними губами произнёс: «Ты сможешь».
Она не могла услышать, но, казалось, почувствовала. Её взгляд на мгновение скользнул в мою сторону - и в нём мелькнуло узнавание, облегчение, будто она наконец нашла точку опоры. Плечи чуть расправились, голос окреп, и слова полились свободнее, увереннее, словно кто‑то снял невидимую тяжесть с её груди.
Я сидел, не шевелясь, и слушал, как она говорит об артефактах, о магии, о тайнах, которые наука пока не в силах разгадать. В каждом её слове чувствовалась страсть, ум, глубина - и я гордился ею так сильно, что это чувство почти заглушало всё остальное: тревогу, сомнения, страх, который всё ещё жил во мне из‑за её исчезновения и этой непонятной дистанции между нами.