Мы спустились на кухню, где царила особая, живая суета. Повара и помощницы сновали между плитами и столами, нарезая овощи, помешивая соусы, смеясь над какой‑то шуткой. Мария представила меня, и все на мгновение замерли, а потом заулыбались, кивая и приветливо здороваясь. Одна из поварих даже протянула мне только что испечённое печенье:
- Нате, попробуйте. Ещё тёплое.
Я взяла его, благодарно кивнув, и откусила кусочек: оно было рассыпчатым, с лёгким привкусом ванили и мёда.
Дальше мы оказались в бальном зале - огромном, с мраморным полом, зеркалами в золочёных рамах и высокими окнами, выходившими в сад. Свет лился сюда щедро, отражаясь в зеркалах и превращая зал в сверкающую шкатулку. Сквозь приоткрытые створки тянуло прохладой и запахом свежескошенной травы, а где‑то далеко, в саду, заливался соловей.
Сначала мы просто стояли посреди зала, оглядываясь по сторонам, будто боялись нарушить эту торжественную тишину. Потом Мария рассмеялась - тихо, но так заразительно, что я невольно улыбнулась в ответ.
- Знаешь, когда Роланд был поменьше, он всё время просил меня покрутить его здесь, - сказала она, раскинув руки и медленно кружась, так что подол её платья взметнулся лёгкой волной. - Я отказывалась: боялась, что слуги увидят и подумают, что будущая хозяйка поместья ведёт себя как девчонка. А потом поняла: если не кружиться сейчас, когда хочется, то когда?
Я рассмеялась громче, и этот смех, вырвавшись на свободу, вдруг стёр границы между «можно» и «нельзя», между «я здесь гостья» и «я имею право дышать».
- Давай вместе, - предложила Мария, протягивая мне руку.
Я вложила свою ладонь в её, и мы закружились. Сначала неуверенно, сбиваясь с ритма, наступая друг другу на ноги и снова смеясь над собственной неловкостью. Потом шаг стал ровнее, и движения словно сами собой сложились в подобие вальса - не того, которому учат на светских уроках, а нашего, живого, с нашими ошибками и нашими радостями.
Мраморный пол холодил ступни даже сквозь тонкую ткань туфель, и от этого контраст с теплом внутри становился только острее. Зеркала ловили наши отражения и множили их: вот мы смеёмся, вот я чуть спотыкаюсь, а Мария подхватывает меня, вот мы снова кружимся, уже не боясь. Казалось, что весь этот огромный, строгий дом на несколько мгновений перестал быть крепостью с тяжёлыми дверями и холодными взглядами - он стал пространством, где можно быть просто собой.
Мы кружились, пока не закружилась голова, пока смех не стал таким громким, что, казалось, мог бы разбудить даже спящие портреты в коридорах. Мы не думали о титулах, о том, кто мы есть и откуда пришли. В эти минуты мы были просто двумя девушками, которым хотелось хоть немного забыть обо всём тяжёлом.