В этот момент герцог, который всё это время стоял у окна, всматриваясь в ночную тьму, будто искал там ответы, медленно повернулся к нам. В его глазах мелькнуло понимание.
- У меня есть предположение, - тихо, но твёрдо произнёс он. - Старые торговые туннели под восточной частью города. Они давно заброшены, но раньше выходили прямо к рыночной площади. Оттуда расходится множество ходов, и некоторые из них действительно напоминают кольцевую развязку. А если там кто‑то есть… если кто‑то использует эти туннели… то голоса вполне могли доноситься оттуда.
- Как он мог там оказаться? - спросила я, голос дрогнул, и я сама почувствовала, как в груди всё сжимается от одной мысли о том, что Кайлан может быть в этом сыром, тёмном лабиринте.
Герцог чуть пожал плечами - не от равнодушия, а от того, что и сам не знал ответа.
- Спросим у него, когда найдём, - жёстко, но с надеждой в голосе ответил Леон, будто давал обещание, которое собирался сдержать любой ценой.
Герцог переглянулся с Леоном, и этого короткого взгляда хватило, чтобы понять: они оба уже мысленно прокладывали маршрут.
- Пойдём проверим, - кивнул Леон, и в его голосе звучала та самая решимость, которая не терпит возражений.
Герцог коротко кивнул, и они вдвоём вышли из гостиной, оставив после себя ощущение движения, будто сам воздух в комнате стал плотнее от их поспешных шагов.
Наступила тишина. Тяжёлая, но не враждебная - скорее, наполненная ожиданием.
Герцогиня, до сих пор крепко сжимавшая мои руки, вдруг разжала пальцы, опустила взгляд в пол и тихо, почти шёпотом, произнесла:
- Прости меня. За тот удар. И за всю ту необоснованную злобу, которую я на тебя обрушила.
Мария и я переглянулись - обе не ожидали этих слов. Я даже не сразу нашлась, что ответить.
- Всё нормально, - проговорила я наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я понимаю. Правда.
Герцогиня покачала головой, и на мгновение в её глазах мелькнула такая боль, что мне стало не по себе.
- Тоска по сыну чуть не поглотила меня целиком, - призналась она, и голос её впервые звучал не как приказ, а как исповедь. - Я видела во всех врагов. Даже в собственном муже и сыне. Не говоря уже о чужой девушке, которая вдруг оказалась рядом с тем, кого я растила.
Она подняла на меня взгляд, и в нём не было ни льда, ни презрения - только усталость и горькое раскаяние.
- Ты не чужая, - тихо добавила она, будто сама удивляясь этим словам. - Ты носишь его ребёнка. Ты любишь его. Этого уже достаточно, чтобы… чтобы перестать отталкивать.
Я хотела, что‑то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто накрыла её руку своей.