Свернув в неприметный коридор, куда почти не ступала нога гостя, я внезапно замерла. Здесь царил полумрак, а воздух казался осязаемо плотным, словно пропитанным тяжестью застывших воспоминаний. Передо мной висел портрет Кайлана, написанный в полный рост.
Он стоял, чуть опираясь на трость с темным набалдашником, в строгом тёмном костюме, украшенном тонкими золотыми аксессуарами - запонками, цепочкой от карманных часов, едва заметной вышивкой на лацкане. Поза была непринуждённой, но в ней чувствовалась сила - будто он мог в любой момент выпрямиться и шагнуть вперёд, навстречу любой буре. Его голубые глаза смотрели куда‑то вдаль, не на зрителя, а сквозь него, в какую‑то свою, только ему видимую даль. В этом взгляде не было высокомерия - скорее, спокойная уверенность человека, который знает цену своим решениям и готов нести за них ответственность.
На миг у меня перехватило дыхание. Я подошла ближе, почти вплотную, и посмотрела прямо в эти нарисованные глаза, будто надеялась увидеть в них хоть искру жизни, хоть намёк на то, что он где‑то рядом.
- Помоги им, - прошептала я, и голос дрогнул, но я не стала его прятать. - Помоги Леону и отцу найти тебя. Пожалуйста…
Я долго стояла перед портретом, всматриваясь в каждую чёрточку: в лёгкую складку у переносицы, в едва заметную тень на скуле, в тонкие линии у уголков глаз, которые появлялись, когда он улыбался. Я изучала каждый оттенок краски, каждую линию, каждый мазок кисти - словно это была карта, по которой можно было дойти до него.
В какой‑то момент мне вдруг стало казаться, что ничего не случилось. Что Кайлан сейчас, где‑то в доме - может быть, сидит в одном из кабинетов, склонившись над бумагами, или стоит у окна, глядя на сад, и думает о чём‑то своём. Что он вот‑вот выйдет, подойдёт сзади, обнимет меня, уткнётся носом в шею своим привычным, таким родным жестом, и скажет своим тихим бархатным голосом: «Всё хорошо. Я здесь».
От этой мысли у меня защемило сердце, и я резко обернулась, будто действительно могла увидеть его там, в полумраке коридора. Но позади никого не было. Только тишина, только тень от канделябра, пляшущая на стене.
Разочарование прокатилось волной, холодной и безжалостной. На мгновение земля будто ушла из‑под ног. Но я тут же взяла себя в руки, расправила плечи и постаралась не подавать виду, как мне больно. Нельзя было показывать слабость - не сейчас, когда от моей стойкости зависело чуть ли не всё.
Но внезапно снизу донёсся грохот - резкий, тяжёлый, будто кто‑то с силой распахнул входную дверь. За ним последовали голоса - много голосов, громкие, взволнованные, перекрывающие друг друга.