На улице никого не было. Но это и не было странно: ночью, в такую погоду никто даже собаку не выгонит. Мостовые блестели, как полированный обсидиан, отражая редкие фонари, чьи лучи тонули в плотной пелене дождя. Вода просачивалась за воротник, но я почти не замечал холода. Ноги сами несли меня прочь от служебных помещений, туда, где город становился менее предсказуемым, где тени удлинялись и порой шевелились сами по себе, будто жили отдельной, сумрачной жизнью.
Но потом маршрут сложился сам собой: Академия. Не к главным воротам, где дежурят охранники и снуют студенты, а к той стороне, где окна преподавательских кабинетов выходят на старый сад. Там, среди кустов шиповника и вековых лип, было меньше глаз, меньше случайных свидетелей.
Я не обманывал себя, будто иду туда ради дела. Я знал, зачем иду. Хотел увидеть хоть мельком её силуэт в окне, убедиться, что мой жест не ранил её, что она смогла прочесть между строк то тихое «ты не одна», которое я так старательно прятал за вежливыми словами.
По дороге мысли метались. Я вспоминал, как она стояла над помятыми цветами, стараясь не выдать, насколько ей больно. Как в ней сочетались хрупкость и та самая несгибаемая стойкость, которая бывает у людей, переживших удар и всё равно вставших на ноги.
Я думал о Роланде: он бы сейчас наверняка сказал что-нибудь резкое и меткое вроде - «ты слишком долго держал всё в себе, вот и рвётся наружу». Племянник всегда видел меня насквозь, с самого детства.
И о работе думал - о том, что Коронатор, кем бы он ни был, уже тянет нити слишком близко к тем местам, где живут люди, которым я не хочу причинять вреда.
Добравшись до сада, я остановился в тени раскидистой липы. Сквозь пелену дождя окна Академии выглядели размытыми, как акварельные пятна. В нескольких кабинетах горел свет - жёлтые квадраты на фоне сырой темноты, будто крошечные островки уюта посреди бескрайней сырости.
Я стоял и смотрел на здание Академии, будто оно могло дать мне ответы на вопросы, которые мучили меня. Будто в этих стенах, за этими стёклами, пряталась разгадка того, почему я никак не могу выбросить из головы одну-единственную женщину, почему её смущённая улыбка цепляет сильнее, чем самые изощрённые чары, почему вместо того, чтобы с головой уйти в дела, я снова и снова возвращаюсь мыслями к тому, как она стояла над помятыми цветами и изо всех сил старалась не показать, как ей больно.
- Ну и зачем я сюда пришёл? - тихо спросил я сам у себя, и мой голос прозвучал жалко и глухо, растворяясь в шуме дождя.
На улице стояла ночь, или, может, уже раннее утро - в такую серую хмарь не поймёшь, где кончается одно и начинается другое. Дождь пусть уже и слабел, но всё ещё шёл: не ливень, а та самая нудная, въедливая морось, что просачивается под воротник, оседает на ресницах, заставляет плечи невольно подниматься, будто в попытке укрыться.