Я годами выстраивал щит между делом и чувствами, учился не позволять личному размывать границы долга. А тут… то и дело ловил себя на том, что замираю, услышав женский голос в коридоре, или машинально ищу в толпе её строгий, собранный силуэт.
Все эти дни я был погружён в работу, пытаясь загнать мысли в привычные рамки. Дела требовали холодной головы: всплыли новые факты о Коронаторе - те самые, от которых по спине всякий раз пробегал неприятный холодок.
Его тень становилась отчётливее, хотя сам он по-прежнему оставался где-то в сумраке: обрывок заклинания тут, след чужой воли на городских чарах там, «случайные» совпадения, складывающиеся в тревожный узор. Но даже эти опасные нити не могли полностью вытеснить из головы образ Аренсии: её сдержанную улыбку, ту особую манеру чуть приподнимать бровь, когда она не до конца верила словам, но всё равно старалась отнестись к человеку с уважением.
Мысли о работе, о Роланде - моём племяннике, чьё упорство порой пугало меня своей безрассудной отвагой, - и об Аренсии постепенно сменяли друг друга, наводя хаос в моём привычном распорядке. Обычно я умел раскладывать их по отдельным ящикам сознания, аккуратно подписанных и запертых на ключ. Но сейчас эти ящики будто трясло в бурю: крышки приоткрывались, бумаги разлетались, и всё перемешивалось - служебные тайны, старые долги, чужие беды и одно-единственное, упрямое желание хоть мельком увидеть, что с ней всё в порядке.
Когда я был на грани, когда ощущение беспомощности стало почти осязаемым - таким же холодным и липким, как туман, что стелется по набережной после полуночи, - я резко встал и начал нервно расхаживать по своему кабинету, запустив руки в волосы так, что пальцы болезненно путались в прядях. За окном стояла ночь, лил дождь, словно подначивая меня, отражая моё внутреннее состояние: ровный, монотонный шум, за которым пряталась нарастающая буря.
На столе лежал фамильный оберег - плоский камень с гравировкой, который я заряжал намерением, отправляя букет. Он едва заметно мерцал тусклым, пепельным светом, будто впитывал мою тревогу и отдавал её обратно в виде холодного, колючего свечения. Я бросил на него взгляд и стиснул зубы. И в какой-то момент во мне и правда разразилась нешуточная буря - та самая, которую я годами учился гасить прежде, чем она успеет вырваться наружу.
- Если ты хочешь поиграть - мы поиграем, - вырвалось у меня хрипло, и звук собственного голоса показался чужим, резким, будто говорил кто-то другой, тот, кто устал быть безупречным и сдержанным.
С этими словами я схватил свой сюртук и трость - и мгновенно вылетел из кабинета, даже не потрудившись погасить свет. В коридоре было тихо, лишь где-то вдалеке слышался размеренный шаг ночного дежурного. Воздух пах озоном и старой пылью - запах, который всегда усиливался перед всплеском магии. Я чувствовал, как внутри раскручивается пружина: годами выстроенная дисциплина трещала по швам, уступая место чему-то более живому, более опасному.