Только сейчас до меня дошло, что было ещё слишком рано, чтобы Аренсия оказалась тут. Преподаватели приходят позже, да и зачем ей торчать в кабинете в такую рань? Она не из тех, кто ищет повода задержаться на работе, - скорее уж из тех, кто, закончив дела, спешит туда, где можно наконец выдохнуть и сбросить ту безупречную маску сдержанности, за которой, я был уверен, прячется куда больше, чем она позволяет увидеть.
Я прислонился спиной к шершавому стволу липы и закрыл глаза, позволяя дождю остужать лицо. Холодные капли стекали по вискам, по шее, смешивались с той странной, тягучей усталостью, что накатывала волнами. В голове снова зазвучали обрывки мыслей, наскакивавшие друг на друга, как встречные потоки в узком канале: о Коронаторе, чьи нити тянулись всё ближе; о Роланде, который в своём упорстве порой шёл напролом, не замечая ничего; о сухих строках отчётов, которые требовали холодного рассудка; и о ней - о том, как нелепо и неуместно я вдруг почувствовал себя живым, когда решил послать ей цветы.
«Может, это и есть слабость», - подумал я, стискивая в руке рукоять трости. - «Может, именно так она и выглядит: ты вдруг замечаешь, что тебе важно, чтобы один-единственный человек был в порядке, и ради этого готов нарушить собственные правила».
Я открыл глаза и снова посмотрел на окна. Одно из них вдруг показалось чуть ярче остальных - или мне просто хотелось так думать. Я вгляделся, пытаясь уловить движение, тень, любой знак, что она там, что она в безопасности, что мой букет не стал для неё ещё одной тяжестью поверх тех, что она и так несёт. Но нет: свет оставался ровным, неподвижным, безжизненным. Скорее всего, это просто лампа, забытая кем-то из студентов или ночных дежурных.
Оттолкнувшись от дерева, я сделал несколько шагов вперёд, потом остановился. Ноги будто сами тянули меня ближе к стенам Академии, к тому окну, за которым, как мне чудилось, могла быть она. Но разум удерживал на месте: подойти ближе - значит выдать себя, значит признать, что я стою тут не по делу, а из-за чувства, которому не хочу давать имени.
И тут я заметил что-то на мокрой земле. Сначала подумал - просто лужица, исказившая отражение фонаря. Но потом разглядел: ровные, едва заметные углубления, тянувшиеся от стены вглубь сада. Не следы ботинок - те оставляли бы грязь, комки земли, неровные края. Эти же были слишком идеальными, будто кто-то вдавил в сырую почву невидимую форму. И от них веяло той самой неприятной, чужой магией - не грубой, но холодной, расчётливой, как прикосновение льда к затылку.