Граф, раскуривавший свою трубку, замер. Огонек вспыхнул, осветив его породистое, покрытое сетью морщин лицо. Он медленно выпустил струйку дыма, подошел ко мне и оперся о мраморную балюстраду террасы.
Его серые глаза, обычно лучащиеся снисходительной иронией, сейчас смотрели на меня с пугающей, рентгеновской проницательностью.
— Интересные философские крючки вы забрасываете, милая моя графинюшка, — ровным, бархатистым голосом произнес он. — Но вам интересен не мой ответ. Вы чего-то хотите для себя узнать? Кого и о чем вы желаете предупредить?
Я судорожно сглотнула. Мой муж в очередной раз доказал, что его аналитический ум не уступает моему, а жизненный опыт позволяет читать меня как открытую книгу. Он вспомнил мои слова в салоне Апраксиной, вспомнил, как я предрекла Иосифу австрийскому недолгое правление,а Бенджамину Франклину великое будущее его страны, как советовала перевезти коллекцию из Смоленска.
Я опустила голову, чувствуя, как к горлу подступает горький комок.
— Париж, Василий Петрович, — тихо выдохнула я, и в моем голосе прорвалось отчаяние. — Я смотрю на этот вулкан и вспоминаю Версаль. Вспоминаю доброго, неуклюжего короля Людовика. Вспоминаю нежную, как зефир, принцессу де Ламбаль, которая обсуждала со мной фасоны шляпок. Они все танцуют на склоне кратера. Они смеются над пьесами Бомарше, играют в пастушек, а под ними уже кипит магма.
Я подняла на мужа глаза, полные слез.
— Я знаю, что произойдет. Это будет страшно. Это будет море крови и отрубленных голов. И я сижу здесь, пью вино и ничего, абсолютно ничего не могу сделать! Если я напишу им: «Бегите, монархия рухнет», они лишь посмеются над «глупой русской графиней». Как спасти тех, кто не желает спасаться?
Василий Петрович отложил трубку. Он подошел ко мне вплотную, обхватил мое лицо своими большими, теплыми ладонями и заставил посмотреть ему прямо в глаза.
— Послушай меня внимательно, Анна, — его голос был строгим, но в нем звучала бесконечная нежность. — Если бы я оказался в Помпеях за день до извержения и начал кричать на форуме о грядущем огне, знаешь, что бы со мной сделали? Меня бы заперли в сумасшедший дом или забили камнями за нарушение общественного спокойствия. Люди верят в катастрофу только тогда, когда горячий пепел уже начинает жечь их собственную макушку.
Он провел большим пальцем по моей щеке, стирая одинокую слезу.
— Ты не можешь спасти весь мир, душа моя. Ты не Господь Бог. Твой дар предвидения, твой невероятный, пугающий ум — это и благословение, и проклятие. Но ты должна понять: каждый народ и каждый человек сам выбирает свою судьбу. Французские аристократы слишком долго строили свой пороховой погреб, чтобы сейчас кто-то мог остановить взрыв.