Пока я приводила себя в порядок после морского воздуха, а граф наслаждался свежими европейскими газетами, в дело вступил Архип — личный камердинер Василия Петровича. Это был угрюмый, немногословный сорокалетний мужик с тяжелым взглядом исподлобья, который в дороге сочетал обязанности слуги с ролью нашего главного логиста. Выдав Архипу увесистый кошель с золотом, граф отправил его на конные торги.
Нам требовались свежие, выносливые упряжки. Две огромные дорожные кареты, похожие на роскошные сухопутные корабли на рессорах, благополучно перенесли плавание, будучи надежно закрепленными на палубе судна. Теперь их предстояло поставить на колеса и запрячь.
Когда Архип вернулся с дюжиной крепких битюгов, началось то, что мой избалованный скоростями двадцать первого века разум мог назвать только одним словом — нуднейшее испытание.
Мы двинулись на юг.
Для меня, привыкшей к тому, что от Петербурга до Парижа можно долететь на самолете за четыре часа, реалии восемнадцатого века стали настоящей пыткой. Дорожные кареты, хоть и были обиты изнутри бархатом и снабжены мягкими подушками, нещадно тряслись на каждой кочке. Наши тяжеловозы делали от силы по тридцать верст в день. Лошадям требовался отдых, людям — горячая еда, а дорогам — милость Господня, потому что за Копенгагеном начались раскисшие от осенних туманов тракты Германии и Голландии.
Пейзажи за окном слились в бесконечную, однообразную ленту. Аккуратные немецкие деревушки сменялись ветряными мельницами Голландии, но скорость нашего продвижения оставалась черепашьей. Мой муж переносил эти тяготы с поистине стоическим спокойствием: он читал Вольтера в подлиннике, дремал или развлекал меня изящными светскими анекдотами своей молодости. Я же мысленно считала километры и проклинала отсутствие асфальта.
Окончательно наши планы рухнули во Фландрии. Когда мы добрались до Брюсселя, небо над Европой словно прорвало.
Начались затяжные, беспросветные осенние дожди. Дороги превратились в непролазное месиво из грязи и глины, в котором вязли даже наши крепкие колеса. Посовещавшись с Архипом, который вернулся с разведки грязный по самые уши, Василий Петрович принял единственно верное решение: мы сделали вынужденную остановку.
Уже целую неделю мы безвылазно сидели в роскошных покоях брюссельской гостиницы.
За окном барабанил монотонный, сводящий с ума ливень. Я сидела в глубоком кресле у пылающего камина, закутавшись в теплую кашемировую шаль. Огонь бросал золотистые блики на мое лицо.
— Италия... — с тоской прошептала я, глядя, как языки пламени пожирают дубовое полено. Я так мечтала о теплом солнце Неаполя, о римских развалинах и ласковом море.