Василий Петрович, безупречный в своем расшитом золотом кафтане и при орденах, лишь посмеивался, глядя на мои мучения, но руку подавал с неизменной галантностью.
Версаль ошеломлял. Даже меня, человека, видевшего небоскребы двадцать первого века, этот дворец подавлял своим циклопическим размахом. Золоченые ворота, бесконечные фасады, строгая геометрия парков — всё это было призвано кричать о божественном величии французской монархии.
Однако внутри этот храм абсолютизма оказался весьма специфическим местом. Едва мы миновали знаменитую Зеркальную галерею, где сотни свечей и хрусталь люстр многократно отражались в гигантских окнах, в нос мне ударил сложный, сбивающий с толку запах. Это была гремучая смесь самых дорогих в мире духов, пудры, мускуса и... откровенной немытости. В Версале жили тысячи людей, а вот с канализацией и банями дела здесь обстояли, мягко говоря, средневеково.
Мы с мужем протиснулись в знаменитый салон «Бычий глаз» — Ой-де-Бёф, роскошную прихожую перед королевской спальней. Здесь уже толпились сотни аристократов. Воздух звенел от шепота, интриг, шелеста шелков и стука каблуков. Мой муж плыл в этом море тщеславия как рыба в воде: он обменивался изящными поклонами с герцогами, целовал руки престарелым фавориткам прошлых лет и с улыбкой ловил завистливые взгляды, бросаемые на его молодую жену.
Наконец, тяжелые двери с золочеными вензелями распахнулись. Настал момент церемонии lever — утреннего пробуждения короля.
Процесс одевания Людовика XVI был превращен в священнодействие. Строжайший протокол регламентировал каждый жест: один герцог подавал монарху правую туфлю, другой, еще более знатный — левую. Право передать королю свежую рубашку оспаривалось принцами крови чуть ли не на дуэлях. Для моего прагматичного ума, привыкшего к деловой и жесткой хватке Екатерины II, которая вставала в пять утра и сама разводила огонь в камине, чтобы сесть за государственные бумаги, этот театральный абсурд казался дикостью.
Наконец, мы оказались в самой спальне. Толпа придворных почтительно расступилась.
Король Франции, Людовик XVI, стоял у огромной кровати под балдахином, окруженный роем услужливых лакеев и вельмож. Внешне он совершенно не походил на своих блистательных предшественников. Это был полноватый, слегка неуклюжий мужчина двадцати четырех лет, с близоруким, добродушным, но каким-то потерянным взглядом. В своем роскошном камзоле он казался зажатым, словно простой ремесленник, которого по ошибке нарядили в парчу и заставили играть роль божества.
Василий Петрович выступил вперед, увлекая меня за собой, и отвесил безупречный, глубокий поклон. Я опустилась в реверансе, едва не запутавшись в собственных необъятных юбках, но удержав баланс благодаря жесткой тренировке петербургского двора.