На следующий день, ровно в час пополудни, мне торжественно доложили о прибытии графа Василия Петровича Воронцова.
Я ожидала увидеть ссохшегося старика, трясущегося над клюкой, но реальность преподнесла мне очередной сюрприз. В гостиную вошел мужчина, чей внешний вид полностью перечеркивал его паспортные шестьдесят шесть лет. Граф был строен, держался с безупречной, почти военной выправкой гвардейца и двигался с изяществом прирожденного аристократа.
Его наряд был верхом парижского вкуса: кафтан глубокого сапфирового оттенка, белоснежные кружева жабо и идеальный, чуть припудренный парик. Лицо его, покрытое сетью благородных морщин, освещалось живыми, умными и слегка ироничными глазами.
— Княжна Анна, — он галантно поклонился, едва коснувшись губами моих пальцев. От него пахло дорогим бергамотом и хорошим табаком, а не старостью и лекарствами. — Ваша красота превосходит те хвалебные оды, что поют вам в эрмитажных кулуарах.
Мы устроились за изящным столиком. Прасковья подала дымящийся кофе в тонких фарфоровых чашках и бесшумно исчезла.
Разговор потек удивительно легко. Граф не пытался казаться молодящимся повесой, не отпускал сальных шуточек и ни разу не бросил плотоядного взгляда в вырез моего платья. Он общался со мной вежливо, прохладно и с той снисходительной теплотой, с какой заботливый, умудренный жизнью дедушка беседует с любимой внучкой-отличницей.
— Наш вояж начнется с Вены, дорогая Анна, — рассказывал Воронцов, размешивая серебряной ложечкой сахар. — Затем мы посетим курорты Карлсбада — мои врачи настаивают на водах. А зиму встретим в Париже. У меня там превосходный дом на Сен-Жермен. Я надеюсь, вы любите французский театр?
— Обожаю, Василий Петрович, — искренне улыбнулась я, очарованная его спокойным тоном. — И буду счастлива составить вам компанию.
Я сидела, прихлебывая кофе, и внимательно изучала своего жениха. В нем не было ни капли мужского хищничества. Он смотрел на меня не как на женщину из плоти и крови, которую собирается затащить в брачную постель, а как на изящную статуэтку мейсенского фарфора, удачно купленную для украшения гостиной. Никаких страстей, никаких супружеских притязаний. Лишь вежливость и безупречный протокол.
Мой циничный мозг жительницы двадцать первого века внезапно подкинул невероятно логичную, дерзкую мысль.
«А может, он гей?» Я едва не поперхнулась кофе от внезапного озарения. А ведь это всё объясняло! Убежденный шестидесятишестилетний холостяк, эстет, окруживший себя картинами, бронзовыми купидонами и миловидными французскими валетами. Брак для него — лишь ширма от сплетен, способ насолить жадным племянникам и получить приятную, умную компаньонку для выходов в свет, которая не будет требовать от него исполнения супружеского долга!