Государыня сделала знак статс-даме, и та поднесла к трону бархатную подушечку. На ней, переливаясь тысячами огней под светом гигантских люстр, покоилось роскошное, массивное колье с чистейшими крупными бриллиантами — личный подарок Императрицы своей любимой фрейлине. Екатерина сама застегнула его на моей шее, и холод камней приятно отрезвил мои мысли. По традиции, заведенной для особо приближенных особ, свадьба была назначена в самом императорском дворце, а венчание — в придворной церкви. Это был триумф.
Но если весь двор праздновал и пил шампанское, в особняке на Английской набережной царила глубокая, беспросветная грусть.
Лорд Джеймс Гаррис не мог радоваться моей победе. Для него, влюбленного английского джентльмена, это известие стало тяжелым ударом. Да, его дипломатический разум понимал, что этот брак открывает мне дорогу в Европу и в лондонские банки, но его мужское сердце разрывалось от глухой, бессильной ревности к шестидесятилетнему старику.
Это была наша последняя ночь перед тем, как я официально стану графиней Воронцовой. За окнами посольства шумела холодная осенняя Нева, нагоняя тучи, а в спальне Джеймса горела лишь одна угасающая свеча.
Наша ночь любви была соткана из отчаяния, нежности и горького предвкушения скорой разлуки. Джеймс ласкал меня так, словно пытался запомнить каждый изгиб моего тела, каждую прядь волос. Он утыкался лицом в мою шею, и его сильные руки дрожали, когда он прижимал меня к себе. В его ласках больше не было шпионской игры — только чистая, обнаженная боль теряющего любимую женщину мужчины. Я отдавала ему всю свою нежность, пытаясь уврачевать эту рану, ведь именно Джеймс стал моей единственной честной гаванью в этом жестоком веке.
Перед рассветом, когда серые петербургские сумерки начали просовывать свои холодные пальцы сквозь шторы, Джеймс лежал, обняв меня, и безутешно смотрел в потолок.
— Ты уходишь к нему, Анна… — тихо, с непередаваемой тоской произнес он по-английски. — Завтра ты наденешь его кольцо. Я буду видеть тебя на приемах под чужим именем, и не смогу даже коснуться твоей руки. Этот город станет для меня адской пустыней.
Я повернулась к нему, нежно очертив пальцем линию его губ, и посмотрела в его печальные серые глаза с мягкой, обнадеживающей улыбкой. Алиса из двадцать первого века точно знала: география — штука упрямая, а Европа гораздо ближе, чем кажется из заснеженного Петербурга.
— Не грусти, мой дорогой, — прошептала я, целуя его в губы. — Этот брак — лишь ширма, билет на свободу, который дала мне сама Императрица. Граф Воронцов везет меня во Францию. А от Парижа до Дувра — всего один шаг через пролив.