Я шла медленно, почти бесшумно, и прислушивалась к себе: к тому, как колотится сердце после танца, к тому, как непривычно ощущается на теле это серебристое платье, будто оно не просто облегает тело, а вступает с ним в какой-то тихий диалог, подчёркивая каждую линию, каждый вздох.
В голове снова и снова прокручивались обрывки вечера. Вот он стоит в тени деревьев - тот самый силуэт, который я сначала приняла за игру света и тени, потом за плод усталости, потом за призрак собственных сомнений. Вот его представление, вежливое и отстранённое, будто мы и правда незнакомы. Вот танец - горячий, страстный, такой, в котором не было ни одного лишнего движения, ни одной случайной паузы; будто музыка сама подсказывала нам, как дышать, как двигаться, как не отпускать друг друга, даже когда разум кричал, что так нельзя. И наконец - тот взгляд, в котором я прочла ревность. Я всё время возвращалась к нему, как путник возвращается к единственному знакомому ориентиру в незнакомом лесу: неужели это правда? Неужели он и правда мог ревновать?
«Нет», - говорила я себе, машинально касаясь пальцами серебряной заколки, будто она была не украшением, а каким-то якорем, удерживающим меня от того, чтобы окончательно потеряться в собственных мыслях. - «Он не может ревновать. Мы едва знакомы. Он наблюдает за мной по другой причине. Возможно, это связано с Академией, с Ректором, с человеком, о котором я ничего не знаю. Или с Леоном. Или с чем-то ещё, куда более серьёзным и опасным.» Но даже произнося эти доводы про себя, я чувствовала, как они звучат неубедительно, как будто я сама не верю в то, что пытаюсь себе внушить.
Дорожка плавно уводила меня всё дальше от шумного центра сада, туда, где фонари уже не могли разогнать темноту, а лишь мягко очерчивали границы теней. Воздух здесь был прохладнее, и в нём отчётливо пахло влажной землёй, ночной свежестью и едва уловимым ароматом тех цветов, которые раскрываются только после заката. Я остановилась у большого куста, чьи ветви были густо усыпаны мелкими белыми соцветиями, и подняла голову, пытаясь разглядеть сквозь листву хотя бы кусочек неба. Но его не было видно - только переплетение ветвей и мерцание редких огоньков, похожих на заблудившиеся звёзды.
И в этот момент я услышала за спиной лёгкий шум - такой тихий, что его легко было принять за шелест листьев под вечерним ветерком. Но что-то в нём было неправильное, слишком отчётливое, слишком близкое. Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал тот самый холодок, который всегда появлялся, когда я понимала, что за мной кто-то наблюдает. Медленно, будто любое резкое движение могло спугнуть или, наоборот, спровоцировать то, что стояло у меня за спиной, я обернулась.