Мне захотелось узнать, что он пытался сказать до этого «люблю», может, он пытался сказать «не люблю»? Или «люблю другую»? Или «люблю, но не так, как тебе нужно»? Вопросы кружились в голове, сплетаясь в тугой клубок, на который не было ответов. Я пыталась снова уснуть, но сон не шёл. Он будто обиделся на меня за то, что я позволила себе на мгновение поверить, что всё может быть просто.
За окном по-прежнему стояла ночь, спокойная и равнодушная, словно ей не было никакого дела до того, что творилось у меня внутри. А я стояла у окна и смотрела на звёзды, пытаясь найти среди них хоть одну, которая могла бы дать мне подсказку, хоть один знак, который помог бы мне понять, что делать дальше. Но небо молчало, храня свои тайны так же надёжно, как Кайлан хранил свои.
Я решила больше не мучить себя мыслями о сне и Кайлане. Хотелось отвлечься, забыться - хоть на миг вырваться из этой петли сомнений и боли. Поэтому я вышла из комнаты и направилась в гостиную. Там, в уютном полумраке, пахло старой бумагой и ванилью - запах, который всегда дарил мне странное чувство защищённости.
Я взяла один из своих любимых томиков - потрёпанный, с пожелтевшими страницами, исписанными на полях моими заметками. Усевшись в кресло у окна, я зарылась в плед, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Бежала глазами по строчкам, страница за страницей, но смысл ускользал, растворялся, как дым на ветру. В какой‑то момент я поймала себя на том, что не помню, о чём читала последние десять страниц.
Положив книгу на колени, я повернула голову к окну. Там только начинал пробиваться рассвет - робкие, бледно‑золотые лучи осторожно касались крыш, разгоняя ночную тьму. Я смотрела в окно долго, до рези в глазах, и вдруг с изумлением осознала: в голове наконец не было ни одной мысли. Они словно все разом разбежались кто куда, оставив меня в этой хрупкой тишине, дав короткую, но такую нужную передышку.
Под пение первых птиц меня накрыла усталость, тяжёлая и мягкая одновременно, и я уснула.
Мне снова приснился Кайлан. Он стоял совсем рядом, чуть склонив голову, и протягивал мне руку. На губах играла лёгкая улыбка, но в глазах читалась такая глубокая, почти невыносимая боль, что у меня защемило сердце. Я прижала свою руку к груди, будто хотела удержать рвущееся наружу чувство, боясь снова довериться, боясь снова обжечься до самых костей.
Он не давил на меня, не торопил. Просто стоял и ждал моего решения, словно весь мир мог подождать, лишь бы я сделала этот шаг. В груди закипали слова - горькие, острые, способные ранить не хуже клинка. Мне хотелось спросить, что значит его «люблю», зачем он дал мне надежду, а потом так безжалостно её растоптал. Хотелось выкрикнуть всё, что накопилось: как я ненавижу его за тот поступок, ненавижу Лиру, как проклинаю тот день, когда поверила, что между нами было что‑то настоящее, а не огромная, чудовищная ошибка.