Так прошёл день. Потом второй. Третий. Пятый…
Каждый день был похож на предыдущий, но в этой похожести уже не было отчаяния - только тихое, упрямое ожидание. Я, Мария и герцогиня сменяли друг друга в комнате Кайлана, следя за ним, разговаривая с ним, будто он мог нас слышать, рассказывая ему всё подряд: новости, сплетни, смешные истории, даже самые глупые мелочи.
Было заметно, что его состояние понемногу улучшается. Дыхание становилось более ровным, спокойным и глубоким. Кожа обретала более здоровый оттенок, теряя ту пугающую бледность, которая делала его похожим на мраморную статую.
К Кайлану приходили придворные маги и целители. Они проверяли его пульс, смотрели зрачки, подпитывали его магию осторожными, выверенными потоками силы. Давали ему настои, от которых в комнате надолго оставался запах пряных трав и лёгкой кислинки, похожей на лимон.
И теперь все мы ждали только одного - того самого мгновения, когда он откроет глаза.
Мы не говорили об этом вслух, будто боялись спугнуть удачу. Но в наших взглядах, в наших движениях, в самой тишине комнаты жило это ожидание - тихое, настойчивое, полное надежды.
Вот и в этот вечер мы все собрались вместе в столовой - и на миг показалось, будто время наконец-то замедлило свой бег, а тревоги отступили, спрятались по тёмным углам, не решаясь нарушить это хрупкое, такое дорогое спокойствие. Мы сидели и общались, как настоящая семья, и в этой непринуждённой беседе, в смехе, в перекличке голосов было столько тепла, что оно словно согревало даже самые холодные уголки души.
В какой‑то момент мне вдруг остро захотелось, чтобы с нами была и моя мама. Я представила, как она сидит на своём любимом месте у окна, чуть склонив голову, внимательно слушает, а потом, когда все разом заговорят, лишь тихо улыбается, не спеша вмешиваться в общий гомон. Но тут же я вспомнила её взгляд - тот самый, в котором всегда жила осторожность, граничащая с недоверием, будто мир постоянно готовил какой‑то подвох, и лучше быть настороже. Я прекрасно понимала, как она отнесётся ко всему этому: к поместью, к герцогу и герцогине, к магии, к самой моей жизни здесь. Она бы смотрела на всё с подозрением, выискивая скрытые угрозы, и, возможно, так и не сумела бы увидеть то главное, ради чего я осталась, - любовь, преданность, чувство, что я наконец нашла своё место.
Но даже понимая всё это, я не могла до конца расстаться с надеждой. Где‑то в глубине души теплилась мысль: а вдруг однажды она всё же сможет понять меня? Вдруг увидит, что я счастлива, и примет этот мой путь, каким бы странным и опасным он ей ни казался?