Я посмотрел на неё - на её счастливую, немного робкую улыбку, на блеск её прекрасных зелёных глаз, в которых сейчас не было ни тени той боли, что, должно быть, терзала её раньше. И в этот миг я понял, ради чего прошёл через всё это: ради того, чтобы снова увидеть этот свет, чтобы быть рядом, когда он нужен больше всего.
- А теперь всем на выход, - внезапно твёрдо произнесла герцогиня, оглядывая комнату с тем непреклонным видом, который не оставлял пространства для возражений. - У Кайлана и Аренсии есть что обсудить. Без спешки, без чужих ушей.
Без слов все начали выходить. Леон слегка кивнул мне, будто говоря: «Теперь твоя очередь всё расставить по местам». Мария мягко улыбнулась Аренсии, а Роланд, уже на пороге, обернулся и прошептал:
- Я буду ждать снаружи! И если понадоблюсь - я тут!
Аренсия резко оторвалась от меня и вскинула руку к уходящим, будто хотела крикнуть: «Не оставляйте меня одну!», но слов не нашлось. В её жесте было столько растерянности и одновременно благодарности, что у меня защемило сердце.
Герцогиня вышла последней. На пороге она задержалась, обернулась и улыбнулась - так тихо, по‑домашнему, словно благословляя нас. А потом дверь мягко закрылась, отсекая шум дома, и в комнате повисла неловкая тишина, наполненная всеми теми словами, что мы так долго не могли произнести.
Я хотел начать первым, рассказать ей всё: про Лиру, про то, как она подставила меня, как ловко было все провернуто, как я метался, пытаясь всё исправить, но не знал, с какой стороны подступиться. Хотел объяснить, что не бросал её, не изменял, не оставлял по своей воле, что каждый мой шаг был попыткой защитить то, что мне дороже всего.
- Я хотел рассказать тебе правду…
- Прости, что не сказала сразу, - в то же мгновение выдохнула Аренсия, глядя на меня с такой искренней мукой, будто эта тайна жгла её изнутри.
Мы заговорили одновременно, а потом, осознав это, рассмеялись - тихо, нервно, но искренне. Этот смех снял напряжение, которое сковывало нас обоих.
Я смотрел на неё и не мог больше сдерживаться. Наклонился и поцеловал её - страстно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, чего не мог выразить словами: и свою вину, и своё восхищение её силой, и ту бесконечную нужду в ней, которая не давала мне сломаться даже в самой глубокой тьме.
Аренсия ответила на поцелуй, запустив пальцы в мои волосы, будто хотела убедиться, что я здесь, настоящий, не видение, не сон. Её прикосновения были одновременно нежными и требовательными - она словно пыталась наверстать все те дни, когда не могла до меня дотянуться.