- Если ты что‑то сделал с ними, если ты хоть пальцем тронул Леона… - начал Кайлан, и его голос был наполнен такой лютой злобой, такой холодной яростью, что даже Дрейвен на мгновение замер, будто впервые увидел в нём не пленника, а врага.
- Не переживай ты так, - протянул Дрейвен, снова становясь небрежным, почти скучающим. - Вы же всё‑таки моя кровь. Я не настолько безжалостен к своим потомкам. Они просто спят. Пока что.
От этого его «пока что» по спине пробежала ледяная дрожь, острая, как лезвие ножа. На секунду мне показалось, весь мир сжимается до размеров этого зала, до этого человека, который держал наши жизни в своих руках, как игрушки. Я не верила, что он может так поступить. Ладно я - но Кайлан и Леон… Как можно так хладнокровно играть с теми, кто тебе родня?
- Зачем я тебе нужна? - резко спросила я, даже не успев как следует подумать. Мне нужно было отвлечь его, заставить говорить, тянуть время, пока в голове лихорадочно метались мысли в поисках хоть какого‑то выхода.
Дрейвен медленно повернул голову ко мне болтающейся под потолком, будто только сейчас вспомнил о моём существовании, и произнёс с тем особым снисхождением, какое бывает у тех, кто считает себя выше всех:
- Ах, да. Ты ведь до сих пор ничего не понимаешь. Что ж, пожалуй, ты имеешь право знать. Ты - та самая жертва, которую я положу на алтарь, чтобы окончательно восстановить свою силу в этом мире.
Кайлан взвыл от ярости:
- Я убью тебя, если с головы Аренсии упадёт хоть один волос! Клянусь!
Дрейвен вскинул бровь, а потом вдруг показал жестом руки открывающийся рот и начал кривляться, пародируя Кайлана:
- «Я убью тебя!» О, как драматично. Прямо сердце разрывается от этих угроз.
Он снова выпрямился, и на его лице появилась та самая улыбка, от которой кровь стыла в жилах.
- Я видел, что Альфред не сможет справится с титулом. Не сможет удержать власть в своих руках. Поэтому я и исчез, провёл сложный ритуал, который позволил мне вернуть молодость и силу, - продолжил он уже серьёзно, будто читал лекцию невольным слушателям. - Но, чтобы поддерживать себя все эти годы, мне приходилось убивать других. Я питался их отрицательными эмоциями, вытягивал из них саму суть страха, боли, отчаяния. И всё это время я не спускал глаз с Аренсии. Можно сказать, я её взращивал. Делал всё, чтобы она страдала, чтобы её боль становилась гуще, глубже, насыщеннее. Эмоции - это топливо, Аренсия. А твои были особенно сладкими.
Я смотрела на него, и мир вокруг будто раскалывался на части. Всё, что происходило со мной, все те моменты, когда мне казалось, что жизнь испытывает меня на прочность, теперь складывались в единую, ужасающую картину. Он подталкивал меня к краю, чтобы я падала и чувствовала эту боль - и собирал её, как жадный садовник собирает урожай.