Герцогиня молча кивнула, будто принимая не просто мой ответ, а всю ту тяжесть, что я добровольно брала на себя. Она задержалась на мгновение у двери, словно хотела сказать ещё что‑то, но лишь чуть склонила голову и покинула комнату.
Застегнув последнюю пуговицу на платье, я осмотрела себя в зеркале. Чёрное строгое платье с высоким воротником, закрывавшим шею, делало силуэт почти аскетичным. Волосы были собраны в тугой узел - ни одна прядь не смела выбиваться, нарушая эту нарочитую собранность. Лицо казалось слишком спокойным, почти застывшим, будто я заключила все свои чувства в невидимую шкатулку и закрыла на ключ. Но в глубине глаз всё ещё плескалась боль - тихая, упрямая, не желающая уходить.
Я взяла с собой трость - ту самую, из тёмного дерева, с обсидианом на навершии и серебряными узорами по древку. Она была не просто опорой, а чем‑то большим: памятью, знаком, якорем. Сжав её чуть крепче, чем нужно, я вышла из комнаты и направилась вниз по лестнице, чьи ступени будто отсчитывали последние мгновения тишины перед тем, что ждало меня впереди.
В холле меня ждала Мария. Она тоже была одета во всё чёрное - строгое платье, никаких украшений, только тонкая серебряная цепочка на шее, которую она машинально теребила, выдавая своё волнение.
- Пошли? - спросила она, окидывая меня взглядом, в котором читалось: «Если ты сейчас скажешь «нет», я тут же уведу тебя обратно, и никто нас не осудит».
Я молча взяла её под руку - крепко, будто цепляясь за эту живую, тёплую связь. И мы пошли вглубь садов, по извилистым дорожкам, туда, где среди старых кипарисов и каменных ангелов прятался семейный склеп Вейнхарт.
Только мы начали подходить к усыпальнице, как моё сердце забилось с удвоенной силой, тяжёлыми, гулкими ударами, отдававшимися в висках. Я приостановила шаг, чувствуя, как холод пробирается под ткань платья, словно сама земля здесь была холоднее.
- Всё в порядке? - тревожно спросила Мария, глядя на меня с той самой заботой, которая не требует слов, но говорит больше любых клятв.
Я лишь кивнула, не доверяя голосу, боясь, что, если открою рот, вместо твёрдого «да» вырвется тихий всхлип.
Мы вошли внутрь.
Внутри стояла гнетущая тишина - та особенная, что бывает только в местах, хранящих память поколений. Она не была пустой: казалось, стены шептали старые имена, забытые истории, тихие клятвы, когда‑то произнесённые в этих стенах. Слабый солнечный свет пробивался сквозь цветные витражные окна, ложась на каменные плиты причудливыми пятнами - алым, изумрудным, сапфировым, - и от этого холодный камень вдруг казался чуть теплее.