Его голубые, пронзительно ясные глаза, словно два ледяных океана, смотрели в самую душу, будто распознавали самые сокрытые мысли и желания - те, в которых я и сама себе боялась признаться. В них не было ни легкомысленной игривости, ни грубой откровенности; напротив, они хранили ту самую глубину, что пугает и манит одновременно: будто за этим холодным блеском пряталась целая вселенная чувств, надёжно запертая за высокой, неприступной стеной.
С каждым мигом моя память вновь и вновь оживляла каждый момент, проведённый с ним. Перед глазами вставала наша первая встреча в Академии: тогда коридоры гудели от взволнованных голосов студентов, а воздух был насыщен остатками дневной магии - той самой, что оседает в углах в виде едва заметной серебристой пыли. Он стоял и слушал меня, - не с насмешливой любезностью светского щёголя, а с той спокойной, твёрдой заботой, от которой вдруг становилось теплее даже в самом промозглом академическом сквозняке.
Я вспоминала, как он защитил меня от тех двух негодяев: не стал устраивать шумных сцен, не раздувал важности своего поступка, просто встал между мной и опасностью - так естественно, будто иначе и быть не могло. В его движениях не было бравады, лишь собранная сила, та самая, что не нуждается в словах.
Что же так тянет меня к нему? Быть может, это был лишь краткий миг, простая симпатия, рождённая благодарностью и удивлением перед его стойкостью? Или же за этим стояло что-то большее - то самое редкое чувство, о котором пишут в старинных балладах, где судьбы сплетаются не по воле людей, а по велению самой магии? Я пыталась найти ответ, но он ускользал, растворяясь в полумраке бессонной комнаты, оставляя после себя лишь смутное, тревожащее ощущение, будто я стою на пороге чего-то важного, но пока не решаюсь перешагнуть через невидимую черту.
Я старалась занять мысли чем-то другим - погружалась в книги, где страницы шелестели, словно чьи-то осторожные вздохи, тщательно готовила учебные материалы, выводила ровные строки конспектов, даже бралась за простые домашние дела: перебирала стопки писем, расставляла по местам фарфоровые безделушки, протирала пыль с корешков любимых томов. Но всё, что я делала, немедленно возвращало меня к нему. Стоило лишь на секунду ослабить внутреннюю хватку, и воспоминания накрывали с новой силой: его голос, чуть приглушённый, когда он делился чем-то сокровенным, его сдержанная улыбка, в которой порой проскальзывала едва заметная грусть, его умение слушать так, будто для него в этот миг не существовало ничего важнее моих слов.