Бояться не стоило. Боб проделал удивительную работу – я едва не поверил, что все написал я сам. Он остался абсолютно верен оригинальному рассказу, мне почти не с чем было поспорить. Боб уже подготовил план своей версии «Уродливого мальчугана». Я его видел и одобрил целиком и полностью.
Боб изменил в «Приходе ночи» название планеты и имя одного персонажа, потому что я намеренно брал шумерские и египетские названия, чтобы сделать мир чужеродным, но не слишком. Бобу это казалось ошибкой, он не хотел каких-либо напоминаний о Земле, и вполне мог быть прав. Так или иначе, я позволил ему сделать по-своему.
162. Собираются тени
В 1972-м, после выхода «Биографической энциклопедии науки и технологии Азимова», у меня вошло в привычку следить за некрологами в «Нью-Йорк Таймс». Мне нужно было знать, если умрет какой-нибудь ученый, упомянутый в последних главах моей книги. Я записывал точный день и место смерти в свой особый экземпляр, который хранил специально для этого. Так я готовился к будущим переизданиям и с тех пор всегда следовал этой схеме.
Я начинал читать некрологи отстраненно, ведь смерть, понятное дело, только для стариков. Мне тогда было пятьдесят два и казалось, что конец все еще где-то далеко. Но чем старше я становился, тем мало-помалу важнее и зловещей начинали выглядеть некрологи. Теперь эта привычка стала нездоровой и навязчивой.
Подозреваю, это знакомо подавляющему большинству. Огден Нэш написал строчку, которая запомнилась мне навсегда: «Старики знают, когда умирает старик»[110] .
С годами я видел в ней все больше смысла. В конце концов, старик для того, кто давно его знает, вовсе не «старик», а живущий в памяти молодой человек, полный жизни и энергии. Когда умирает старик из твоего круга, с ним умирает и частичка твоей молодости. И хотя сам ты живешь дальше, приходится наблюдать, как смерть частичка за частичкой разъедает твой мир молодости.
Может, и есть какое-то мрачное удовлетворение в том, чтобы остаться последним выжившим, но намного ли это лучше смерти – стать последним листком на дереве, оказаться в одиночестве в незнакомом и враждебном мире, где никто не помнит тебя в детстве, где никто не разделит с тобой воспоминания о давно ушедших временах, что сияли повсюду вокруг, когда мы были молоды?
Такие вот мысли время от времени охватывали меня, когда 2 января 1989 года мне исполнилось шестьдесят девять лет и я знал, что мне остался год до библейских «семидесяти – дней лет наших»[111] .
Не подумайте, я не совсем пал духом. По большей части я сохранял оптимистичный и жизнерадостный настрой. Поддерживал активный график мероприятий, выступлений, редакторских конференций и бесконечно писал, писал, писал. Но иногда, глухой ночью, когда не спится, я задумываюсь, как же мало осталось тех, кто вместе со мной помнит, с чего все начиналось.