Но, думаю, из-за стряпни моей матери я и начал вести образ жизни, который привел меня к проблемам с коронарными артериями в преклонном возрасте. А с другой стороны, ее блюда подвергали мой желудок таким тяжелым испытаниям, что теперь я могу переварить что угодно.
Были у матери и фирменные блюда – тертая редиска с луком и вареными яйцами доставляла мне райское наслаждение, но, если питаться так целую неделю, люди начнут обходить тебя стороной.
Еще она готовила холодец из говяжьей голяшки с луком, яйцами вкрутую и бог знает чем еще. Называлось это «пчах»[2] , и я бы отдал за него весь Элизий. Даже после свадьбы мне время от времени перепадал целый тазик пчаха. Конечно, это блюдо на любителя – и в один не самый прекрасный день моей жене Гертруде оно пришлось по вкусу. Моя доля тут же урезалась наполовину. Я с грустью вспоминаю последний пчах, приготовленный для меня матерью.
Моя нынешняя жена Джанет, самая дорогая для меня женщина на свете, старательно нашла рецепт и даже сейчас время от времени готовит мне пчах. Вкусно, но, боюсь, все же не как у мамы.
4. Марсия
Мое детство прошло в обществе младшей сестры Марсии, родившейся 17 июня 1922 года в России и оказавшейся в Штатах в восьмимесячном возрасте. Она часто жалуется, что я редко рассказываю о ней в своих произведениях – и тут она права. Но в 1974 году я выпустил книгу, где все-таки упомянул о ней и о том, что она родилась в России.
Я позвонил сестре и прочитал отрывок вслух, чтобы доказать, что иногда о ней рассказываю, и она тут же громко и истерично разрыдалась.
– Что такое? – спросил я в смятении.
– Теперь все знают, сколько мне лет, – всхлипнула она. (Ей тогда исполнилось пятьдесят два.)
– Ну и что? – сказал я. – Не возьмут теперь на конкурс «Мисс Америка»?
Зря, конечно. У меня так и не получилось ее успокоить, а у вас теперь есть представление, как чаще всего складывались наши отношения.
Марсия – не настоящее имя моей сестры. Ее назвали очень красивым русским именем, но мне запрещено его разглашать. Во взрослом возрасте она сама выбрала стать Марсией, и теперь только так я и обязан ее называть.
В детстве мы плохо ладили. Ничего удивительного. С какой стати нам было ладить? У нас слишком разные характеры, и, не будь мы братом и сестрой, ни за что бы не подружились. Но деваться было некуда – мы жили вместе и постоянно злились друг на друга.
Почти все, что делал я, раздражало ее, и наоборот. Начинались споры, быстро перераставшие в крики, а потом и в зверские вопли. Может, все сложилось бы не так плохо, если бы родители могли нас разнять, терпеливо выслушать каждого, пока мы в подробностях излагаем ужасные преступления и проступки друг друга, а потом справедливо рассудить. К сожалению, у наших родителей не хватало на это времени.