Но Дэвиду недоставало моей сообразительности. Нет, развивался он нормально, отсталым его назвать нельзя. (Мы не рисковали – провели неврологическое обследование и ходили к психиатрам.) Но, если у человека не ладится с социальными контактами, одной нормальности мало. Лично меня спасала только демонстрация гениальности, и то с трудом.
Не подумайте, он хороший и любящий человек, как правило добрый и понимающий. Есть у него склонность к упрямству (как и у меня), когда что-то идет поперек его воли, и в такие моменты он не смотрит на мир рационально.
Когда он еще был подростком, мне стало очевидно, что во взрослом возрасте он не сможет жить самостоятельно, и я постарался организовать для него траст-фонд, чтобы избавить от денежных забот.
Дэвид обожает записывать любимые телепередачи на кассеты – он уже составил огромную видеотеку. Мне это кажется довольно одиноким образом жизни, но вроде бы он, как и я, любит оставаться наедине с собой и справляться со всем своими силами. Он не курит, не пьет, не употребляет наркотики и не доставляет мне никаких проблем, кроме необходимости поддерживать его деньгами, а это несложно и, делаю я это если не с радостью, то точно с чувством выполненного долга.
Порой люди думают, что, раз у меня есть сын, а я – такой исключительный человек, то и сын должен быть мне под стать. Меня спрашивают, чем он занимается, и ожидают услышать, что он по меньшей мере ядерный физик. Мой неизменный ответ: «Живет в свое удовольствие». Если расспрашивают далее, я честно говорю, что поддерживаю его, а он ведет тихую невинную жизнь.
Если люди реагируют так, будто я должен быть разочароваться, приходится уточнять (иногда скрывая небольшое раздражение), что у сына своя жизнь и он не обязан преумножать мою славу. Со своей славой я справляюсь и сам. И мечтаю только об одном – чтобы сын был счастлив, – и готов ради этого потрудиться. В разговорах по телефону он всегда кажется довольным, и уж пусть лучше он благополучно живет в свое удовольствие, чем будет, возможно, несчастным ядерным физиком.
60. Робин
Должен признать: хотя я не люблю детей, терпеть присутствие девочек мне проще, чем мальчиков. Когда Гертруда родила Дэвида, я автоматически решил, что он будет моим единственным ребенком. Все-таки мы с таким трудом завели его – казалось маловероятным, что мы найдем силы на второго, особенно учитывая, что на момент рождения Дэвида Гертруде исполнилось тридцать четыре.
Поэтому я искренне надеялся на девочку, но и от Дэвида не отмахнулся (мне бы такое и в голову не пришло). Я даже помню, что мы кормили его из бутылочки, и, поскольку Гертруда спит крепко, а я – нет, мне приходилось вскакивать каждую ночь при малейшем вскрике, привычно греть бутылочку и кормить его в предрассветные часы.