В 1954 году Гертруда, к очередному нашему общему изумлению, снова забеременела. 19 февраля 1955 года у нас родилась девочка, которую мы назвали Робин Джоан. «Robyn» мы по моему настоянию записали через «y», чтобы люди не путали ее с мальчиком, а «Джоан» добавили в качестве простой альтернативы на случай, если она вырастет и решит, что ей не нравится быть Робин. К счастью, она не передумала. Она ухватилась за свое имя так же, как я – за Айзека, и назваться как-то по-другому для нее теперь немыслимо.
Робин мало плакала, прилично себя вела, быстро приучилась к туалету и радовала нас во всем, не считая привычки (время от времени) подкрепиться смесью для детского питания, а потом молча срыгнуть ее прямиком мне на рубашку.
Из нее выросла красивая светловолосая и голубоглазая девочка. В семь лет она была вылитой Алисой с рисунков Джона Тенниела[61] к «Алисе в Стране чудес». Причем это было настолько заметно, что, когда она впервые вошла в школьный класс, учитель, только взглянув на нее, тут же спросил, не хочет ли она сыграть Алису в школьном спектакле.
Я восхищался ею, мне постоянно хотелось ее обнимать, целовать, говорить о ее красоте. Гертруда против этого возражала (возможно, вспоминая собственное детство) и говорила, что я порчу ребенка.
– А если она вырастет дурнушкой? – спрашивала она.
– Не вырастет, – твердо заявлял я. – А если и вырастет, в моих глазах она прекрасна – и я хочу, чтобы она всегда это помнила.
И вышло так, что она выросла невероятной красавицей, кого ни спроси. Ее рост – 157 сантиметров (как и рост ее матери), и она до сих пор блондинка, хотя глаза уже потемнели. Важнее красоты то, что она милая, отзывчивая и любящая девушка, а еще отвечает на отцовскую любовь полной взаимностью.
Если говорить о недостатках, она остра на язык (никак не пойму, в кого это она такая), и мне приходится соблюдать осторожность, а то она за словом в карман не полезет. Например, в 1960-х я любил галстуки-бабочки кричащих расцветок, а Робин стала очень консервативна в отношении моего стиля (но не своего) и постоянно из-за них возмущалась. Однажды я взбунтовался, надел галстук в ярко-оранжевую полоску и, старательно делая важный вид, вошел на кухню, где она сидела.
Дочь взглянула на меня и сказала:
– Ну очень эффектно, пап. Теперь еще нос в красный покрась…
Она далеко не сразу привыкла к моему чувству юмора. (В итоге привыкла, и мы с ней невероятно рады тому, как хорошо друг друга понимаем. «Я смеюсь всю свою жизнь», – сказала она однажды подруге.)
Робин так отличается внешностью от обоих родителей (хотя в моей семье встречаются блондины), что меня не раз спрашивали, не перепутали ли ее в роддоме. В ответ на что я всегда хватаю Робин в охапку, выжимаю из нее весь дух и говорю: