Пожалуй, я писал выше головы, и когда работал над «Приходом ночи». Не могут же его так расхваливать, если он не лучше моего обычного уровня, хотя, если честно, сам я этого не замечаю. Как-то раз я его перечитывал, уже много лет назад, просто чтобы проверить, пойму ли, из-за чего весь сыр-бор. Возможно, конструкция необычная. Каждая сцена (если я правильно помню, потому что больше перечитывать не собираюсь) обрывалась. Не доводя ее до логичного завершения, я уже уносился в другом направлении, а потом снова прерывал ход действия. Это создавало безудержный и стремительный темп. В начале я заявляю, что через четыре часа произойдет катастрофа. Четыре часа пролетают в дикой спешке – и потом действительно настает катастрофа.
Может быть, история написана так, что напряжение растет все сильнее и сильнее, пока не взрывается. Если дело в этом, то я вам клянусь – сознательно я ничего такого не планировал. Это не намеренный прием. В 1940-м я еще такого не умел. Я просто писал выше головы.
В моем любимом рассказе, «Последний вопрос», выше головы получился не стиль, а идея и то, как я построил кульминацию. Мне много лет звонили и спрашивали о рассказе, который когда-то читали, но забыли название и сомневались в авторстве, – хотя,возможно , автор я. Зато они могли опознать рассказ по последнему предложению и спрашивали, где его можно перечитать. И это всегда был «Последний вопрос».
Мой второй любимчик – «Двухсотлетний человек» («The Bicentennial Man»), который вышел в антологии оригинальных рассказов в 1976 году. Вот это наконец-то литература. Недавно я его перечитывал и поражался, насколько же он лучше моего обычного уровня.
Третий любимчик, «Уродливый мальчуган», необычен по той же причине. Как правило, мои рассказы интеллектуальные, а не эмоциональные. Тогда как же вышло, что в этом рассказе эмоции нарастают вплоть до того, что в конце читатель просто не может не расплакаться? Я и сам плачу каждый раз, когда его перечитываю, но я-то плачу по поводу и без. Впрочем, однажды ярассказал сюжет публике, после чего в зале воцарилась тишина, потому что сбегающие по щекам слезы бесшумны.
Когда Робин исполнилось двенадцать-тринадцать, я дал ей почитать этот рассказ, и она периодически выходила из своей комнаты, чтобы заверить, что ей очень нравится. Потом я ее долгое время не видел. Наконец она вышла с красным опухшим лицом и предосудительно уставилась на меня заплаканными глазками: «Тыне сказал , что будет грустно», – заявил она.
Вотэто я писал выше головы.
Не хочу сказать, что все мои рассказы великолепны. Сам с трудом найду что-то подобное «Двухсотлетнему человеку» и «Уродливому мальчугану». Но мой самый главный и эффектный текст, написанный выше головы, – не рассказ, а отрывок романа.