И не без переживаний. Зная, что мой главный источник денег – художественная литература, я ожидал резкого снижения ежегодного дохода – как раз когда не мог рассчитывать на постоянную зарплату от школы. Я пытался себе втолковать, что научпоп – это патриотично, а ради патриотизма надо быть готовым и пострадать, но, если честно, это не очень успокаивало.
Впрочем, все вышло не так, как я ожидал. Во-первых, писать научпоп куда проще и интереснее, чем фантастику, а значит, как раз этим мне и стоило заняться, став писателем на полную ставку. Если бы я писалфантастику на полную ставку, тогда бы наверняка надорвался.
А кроме того, стоило мне подумать, что надо бы писать о науке для общественности, как издатели решили, что надо бы выпускать такие книги. В результате они сметали все, что я писал, при том что я писал на полной скорости. Доход не упал, а резко возрос.
Поразился ли я? Не то слово.
Но не все было столь радужно. После моего ухода с фантастикой случилось то же, что и с химией, пока я тратил время на работу в NAES и службу в армии. Произошла революция.
В конце концов, в фантастике, как и в любой другой сфере, есть мода. В первые лет десять журнальная фантастика ориентировалась на действие. Многие рассказы были, по сути, вестернами на Марсе, так сказать, и писали их авторы, ничего не смыслившие в науке.
С 1938 года все перевернул Кэмпбелл. Он настаивал, чтобы героями стали настоящие ученые и инженеры, которые говорят как живые люди. Сюжеты основывались на идеях и загадках, и мне это давалось особенно хорошо.
Думаю, я даже лучше Хайнлайна (ему никто не указ) воплотил все, о чем мечтал Кэмпбелл. Рассказы о роботах и еще в более значительной степени цикл «Основание» были его детищами, и фантасты в 1940-е и 1950-е, сознательно или подсознательно, пытались следовать моему примеру.
Но потом пришли 1960-е – и снова настали радикальные перемены. Выросло новое поколение фантастов. Телевидение прикончило обычные литературные журналы. Новые писатели лишились своего естественного рынка и переключились на научную фантастику, потому что она пережила напор телевидения. Они принесли то, что потом назвали «Новой волной». Стали появляться истории, насыщенные эмоциями и стилистическими экспериментами, а также откровенно сюрреалистические и непонятные вещи.
Словом, фантастика стала совершено «неазимовской», и я радовался, что чутье подсказало мне оставить жанр. Куда лучше уйти добровольно, чем когда тебя изгоняют как устаревшего.
Еще я горько думал, что не смог бы вернуться, даже если бы захотел. Жанр оставил меня позади, как оставила позади химия с приходом магнитного резонанса и квантовой механики.