Я отстал от времени и с ужасом обнаружил, что химия уже превратилась для меня в тарабарщину. К счастью, все курсы я прошел до отъезда в Филадельфию и не было необходимости заниматься чем-то кроме исследований. Невероятная удача, потому что теперь я бы вряд ли сумел сдать хоть один курс.
Очередной этап моего упадка. Не просто посредственный студент, а обреченный на провал.
И все-таки что-то хорошее во время работы над докторской случилось – то, в чем сквозили отголоски грядущих событий.
В обязанности докторантуры входил семинар по моей теме исследований. (Я занимался кинетикой, то есть скоростью действия, одного малоизвестного энзима.)
Я посещал такие семинары моих коллег, и обычно они оборачивались полным провалом. Обычно у того, кто их вел (пусть даже отличного химика), не было особых талантов устного изложения. Более того, специфическую тему непросто понять без обстоятельного серьезного объяснения, которое мог предоставить только он. А публика, по опыту зная, что перестанет понимать после первых пяти слов, готовилась к мучениям и приходила лишь по необходимости.
Я же взялся за дело с воодушевлением. Меня радовало, что тут не требовалось ничего делать руками. Не надо было переживать о поломках оборудования или таинственных ошибках в экспериментах.
Но это далеко не все. Мне не терпелось выступить – и, если честно, я сам не знаю, почему. У меня не было никакого опыта публичных выступлений, а они обычно считаются главным испытанием уверенности в себе, камнем преткновения даже для самых отважных. Есть люди, которые скорее готовы встретиться с разъяренным носорогом, чем с мирной сонной аудиторией. На трибуне чувствуешь себя уязвимым со всех сторон. Всегда есть шанс прилюдно облажаться. Я и сам не знаю, почему меня не коснулось это крайне распространенное чувство.
Придя в кабинет задолго до семинара, я исписал огромную доску математическими и химическими уравнениями, чтобы не пришлось прерывать размеренный монолог. (С чего я взял, что так надо? Могу только предположить, что подсказало некое чутье. Как у меня есть почти врожденное понимание основ писательства, благодаря которому я начал уже в одиннадцать лет, так и, похоже, есть почти врожденное понимание азов публичных выступлений.)
Конечно, когда публика собралась и увидела уравнения, от нее повеяло ощутимым шоком и тревожной неуверенностью. Уверен, все подумали, что ничего не поймут. Но я поднял руки и с полной уверенностью сказал: «Просто слушайте, что я говорю, и все будет прозрачно, как горное озеро».
Откуда я это знал? Это явно пример наглой самоуверенности, больше присущей мне в школе, чем не в годы угрюмого разочарования в своих способностях, начавшиеся с колледжа.