словно канаты, которыми управляет какой-то демон.
– Ну? Что мне сделаешь теперь?
Застываю в ожидании смертной казни. Натужно, со свистами и удушьем втягиваю воздух, а
выталкиваю резкими и рваными толчками. Боюсь не действий, нет. Слов. Ими Нечаев мог бы меня
уничтожить.
Но он молчит. Молчит до последнего.
Не выдержав напряжения, я соскакиваю на пол, чтобы подобрать валяющийся в груде лекарств
бинт. Когда стопы касаются твердой поверхности, не могу сдержать стон. И Егор это, конечно
же, улавливает.
– Что с ногами? – спрашивает мгновением позже, пока я, отмотав ту часть, которая могла быть
испачканной, отрезаю с помощью найденных на подставке ножниц свежую полосу.
– Ничего, – отмахиваюсь, собственноручно принося себя в жертву богам взамен на обещание,
что он никогда-никогда не узнает, насколько меня задело.
Но в этом вопросе Нечаев проявляет присущее ему принципиальное упорство. Как только я
заканчиваю с повязкой, закидывает меня обратно на пьедестал и, опускаясь на корточки,
производит осмотр моих ног.
– Это ожоги? – хрипит потрясенно. – Откуда?
Я бодрюсь. Благо опыт позволяет. Это не сложнее, чем с мелкими травмами, не дрогнув,
продолжать поединок ради победы на соревнованиях. Передергиваю плечами, отвожу их назад, с
хрустом выпрямляю позвоночник… Черт. Черт. Черт. Проблема в том, что прямо сейчас мою
чертову травму никак не получается обесценить, назвав ее мелкой. Плотину прорывает, когда я
пытаюсь сделать вдох. Гребаный, на хрен, вдох. Мне просто… Просто… Просто пиздец как жалко
себя. Я та-а-ак низко упала! Меня растоптали, а я все еще здесь, трясу перед заклятым врагом
своей самой уродливой слабостью.
– Ага… – сипит Егор.
Из-за пелены клятых слез я почти ничего не вижу, но чувствую, что он встал и теперь
находится очень близко к моему лицу. Его ладони на моих щеках, дыхание на пылающих губах.
– Помнишь, как Яббаров гонялся за мной на вечере кино, когда ты приказал ему поцеловать
меня? Играла одна из песен Queen… – пытаюсь напевать, несмотря на то, что голос дрожит и, по
итогу, тупо ломается.
– Ближе к делу, – подгоняет Нечаев с трескучим нетерпением.
– Яббарову не удалось меня поцеловать. Не удалось даже поймать… И это сделал ты… Сейчас
представь, пожалуйста, что у него, блядь, получилось.
Давление ладоней на моих щеках усиливается. В моменте они даже совершают резкое, благо
недоведенное до конца движение, которым в фильмах обычно сворачивают неугодным шею. Уловив
его, сквозь слезы смеюсь.
Нечаев же, замерев, тяжело и шумно вздыхает.
– Вижу, что ты бы этого не хотел, – сухо делаю выводы. И кровожадно уточняю: – Насколько