– Отец появится, ты получишь, – вклинивается в наши разборки Илья.
– Так и быть… – важно отмахивается Бодя, хотя в глазах мелькает самый настоящий страх. –
Пожертвую собой. Она, видишь, реветь перестала.
А ведь и правда…
Ловлю себя на том, что хоть и пыхчу, агрессивно изрыгая злость, мимоходом уже любуюсь
отражением. Прядь за прядью на мое плечо ложатся глянцевые локоны, постепенно собирающиеся в
роскошный каскад сияющих волн.
И все же я огрызаюсь:
– Твоей заслуги в этом нет!
– Пф-ф… Еще как есть!
Ися машет мне перед лицом веером и без конца набирает Набиева. Слушаем эти занудные
протяжные гудки практически непрерывно. Они часть хаоса, в котором я ругаюсь, Бодя злостно
хихикает, Илья сеет предостережениями, стилисты шушукаются, а мама с папой задвигают свои
извечные, ни на что не пригодные морализаторские речи.
– Господи, дети… Дети, пожалуйста… Дети, что вы творите?! Дети, это ведь возмутительно!
Прекратите оба!
И вдруг гудки со щелчком обрываются, и всех нас оглушает вялое полуживое:
– Д-да?
[1] Ховайся (разговор.) – прячься.
Эпизод семьдесят седьмой: Пациент скорее жив, чем мертв.
– Марат! О Господи, Марат! Твою мать, Марат! Слава Богу, Марат! Марат, вы где??? – орем
всей толпой, перекрикивая друг друга.
На том конце провода раздается максимально несовпадающий по накалу с нашими воплями
чертовски спокойный вздох. У него там, определенно, все тихо-мирно, и никакие бури извне
повлиять попросту неспособны.
– Не знаю, – роняет с тем же нулевым уровнем тревожности.
– Как это «не знаю»??? – завожусь я. Суматошными взмахами рук расталкиваю бьюти-команду и,
дернув у Иси телефон, вылетаю из кресла. – Где Егор??? – вопрошаю, лавируя между родней,
словно сумасшедший смерч.
Богдан единственный поспевает. Держит темп и траекторию, лишь бы не терять меня из кадра.
Но мне уже не до него! И даже то, что профессиональный видеограф, в отличие от мелкого,
катастрофически тупит, оставаясь со всей своей аппаратурой на месте – мало колышет.
В динамике закономерно шуршит. Слышно, как Набиев, где бы он там ни валялся, поднимается.
По паузе очевидно, что озирается.
Видит ли Егора? Где? С кем? В каком виде?
Б-О-Ж-Е-М-О-Й!
Отключите мне воображение, молю! В противном случае я просто рехнусь!
Еще один вздох на том конце и второе, столь же сухое:
– Не знаю.
Это не тот ответ, на который я рассчитывала. Он пугает и ранит раньше, чем сознание
включает анализ. Меня подкидывает и швыряет в гребаную панику. Сердце объявляет вероломный
бойкот, решая, что сокращаться и расслабляться в процессе такой встряски – нецелесообразно.
Еб же его мать, оно просто не бьется, доводя меня до черных мух и удушья! Назло врагам козу