давления.
И вдруг чувствую Мильку на себе. Сжимаю губы, но это не мешает ей слюнявить мне рот. А
затем и ниже – шею, грудь... Спускаясь между моих ног, она что-то нашептывает.
«О, поверь, мой милый, этот прекрасный рот еще никто не ебал. И ты не будешь.
Теперь не будешь!»
– Заткнись, блядь, – рычу, невольно прихватывая Эмилию за волосы. – Что творишь?.. –
выдыхаю сдавленно, когда понимаю, что она расстегивает на мне штаны.
– Я люблю тебя, Егор… Я так тебя люблю… – шпарит, выдергивая мой член из-под трусов. –
Люблю…
С этими признаниями сталкиваются две формы разрушения – моя агрессивная и ее пассивная. Но
в моменте по боку, потому как, едва Милька накрывает мой стояк ртом, я, мать вашу, отрываюсь
от земли. Лечу в какие-то иные миры, словно меня, наконец, после всех скитаний уложили под
волшебную капельницу.
«И примешь ты смерть от коня своего[2]…» – последнее, что проносится в моей наглухо убитой
башке, прежде чем я давлю девке на затылок, толкая ее вниз и заставляя брать глубже.
– Не-мез-з-зида… С-с-сука…
[1] Абырвалг – одно из первых слов, которое произнес пес после его «оживлении» в
человеческом облике в произведении М. А. Булгакова «Собачье сердце».
[2] Отсылка к «Песни о Вещем Олеге» А. С. Пушкина.
Эпизод двадцать девятый: Защита из короны.
Перебор, согласна. Все вышло из-под контроля. Это эмоции. А они ведь не берутся из
ниоткуда. Ты мне небезразличен. Черт, Егор... Мне ведь от тебя тоже рвет башню.
Я просто хотела, чтобы ты знал, как важен для меня.
Все плохие слова о тебе – бессовестная ложь.
Я не должна избивать тебя, царапать, кусать и оскорблять. Это недопустимо. Больше
не повторится. Я буду стараться.
Ты для меня значишь больше, чем думаешь.
Остынешь – набери.
Ты не представляешь, как мне в моменте было страшно! Еще страшнее, когда ты
молчишь…
КПИ [1] дает комнаты семейным. Ценник адекватный. Мы без родителей
потянем.
Жаль, что ты так и не узнаешь, какой я могу быть, если меня любить…
Эти и еще десятки других сообщений я пишу Нечаеву на протяжении долгой-долгой ночи. Пишу и
стираю, так и не сумев перешагнуть свою корону. Ту самую корону, которая всю жизнь служила
едва ли не единственной защитой от душевной боли.
Дура! Какая же я дура!
Вот толку, что эта корона сейчас при мне? Один черт разбирает до трясучки! Лихорадит, аж в
глазах темнеет. Паникой кроет. Все тело в мучительных зажимах: челюсть – тисками, горло –
комом, плечи и грудь – узлами, живот – жгутами. Сердце при этом, словно обособленный
организм, бьется со мной же на смерть. Диафрагму сводит. Желудок леденеет, будто там
образовалась морозильная камера. Конечности немеют. Голова кругами мается. Кажется, что