В глазах Филатовой что-то вспыхивает. Дернувшись, едва не сваливается кубарем вниз.
Придерживаю, как дурак. Она толкается и фыркает, но дрожь, которой отзывается ее тело, я
чувствую раньше, чем врубается эта агрессивная демонстрация.
– Значит, ты не был достаточно убедительным! Не смог объяснить РКН, что у нас все серьезно!
Мое чертово сердце берет экстремально жесткий рубеж. Перемахивает и несется, сука. Несется.
– А у нас серьезно? – спрашиваю, прихватывая пальцами за подбородок.
Чтобы не вертелась. Чтобы смотрела в глаза.
Не без применения силы, но, по итогу, удается подчинить. Она застывает, разъяренно пытая
меня своим гребаным взором.
– Я замуж за тебя хочу, Нечаев! Куда еще серьезнее?!
И до меня в моменте доходят все ее посылы. Пачками, мать вашу. Мегатоннами. В тротиловом
эквиваленте.
– Чего, блядь?
Эпизод двадцать шестой: Разгром.
Я, сука, Нечаев.
Заводская сборка не предусматривает феерических эмоциональных реакций. Она их запрещает. Но
с подачи Филатовой я, нет-нет, и рычу, как зараженная бешенством зверюга. Сейчас именно тот
случай, когда это «нет-нет» срабатывает. Предельно искренний и предельно злой, но
исключительно культурный вопрос «Чего, блядь?» не ограничивается внутренними подрывами и
сопутствующим ему грохотом. С хрипами валит по пересохшим путям. А уж с уст и вовсе на
мощной комбинации сходит – смеси яростной дрожи, сухого свиста и того самого низкого
рычания.
Агния со всей своей королевской упоротостью высокомерно поджимает губы и внаглую давит меня
взглядом.
– Че замолчала?.. Какой, блядь, замуж?! Напрочь крышей поехала?!
– Ты сейчас та-а-ак бездарно рискуешь, Нечаев… – запугивает эта, чтоб ее, невменозная,
словно бабка с солью на перекрестке, не повышая тон выше шелестящего шепота.
– Рискую? Чем? – кидаю я резко и рвано.
Она орет:
– Всем!!!
Я ржу, блядь. Тупо ржу.
Одномоментно прикрывая веки, веду пятерней по вспыхнувшей роже, словно это может помочь
снять с глаз пелену.
– Ты дурак? Что смешного?! Что смешного, я тебя спрашиваю?! Что смешного-о-о?! – начинает
истерить Немезида.
Пелена, будь она неладна, на месте. Нравится же то, что вижу, когда вновь на Филатову
смотрю, несмотря на понимание, чем этот небесный премиум грозит. Мать вашу, так нравится,
что за ребрами, как по расписанию, лютая неразбериха стартует. Подвисая, забываю, кто я, чей
сын и чем живу.
Тело таким тяжелым становится, словно его изнутри медленно заливают свинцом. Густым, сука,
горячим свинцом, который без каких-либо движений с моей стороны колышется ленивыми вязкими
волнами.
Нельзя, блядь. Просто нельзя быть такой красивой. Не знаю, как и на каком уровне, но это