Эпизод восемьдесят четвертый: ЕА. Нечаевы.
Есть три сценария мгновенного уничтожения человечества: падение крупного астероида,
гамма-всплеск из космоса и столкновение с блуждающим звездным объектом. Вероятность каждого,
к счастью, ничтожно мала. Но Нечаев несется по коридорам к номеру новобрачных с такой
стремительностью, словно один из апокалиптических прогнозов официально подтвердили, и до
конца света остались считанные минуты.
Несется со мной на руках.
Я всеми силами ему помогаю: силами мысли, силами сердца и силами намертво сцепленных у него
на шее рук. Фату нет необходимости держать. Она тянется по воздуху, как инверсионный след от
самолета.
Огни бра на стенах – ведущие нас маяки. Гулкие удары подошв о мраморные плиты – обратный
отсчет.
Воздух плотным потоком бьет по лицу. Скорость просто немыслимая, а мне все кажется, что сам
мир кто-то взял и замедлил.
Такой вот армагеддон. Четвертый сценарий.
Первая жесткая нехватка кислорода ощущается еще в коридорах, вторая – как только врываемся
в номер. Аномальная вспышка в солнечном сплетении лишает возможности дышать, в буквальном
смысле выжигая внутренности. Еще миг спустя искры расходятся по всему телу, и организм,
врубая аварийный режим, начинает наращивать обороты. Все, что копилось годами – пять лет! –
выходит на экстремальную рабочую мощность.
Нечаев толкает дверь ногой, и я, реагируя на последующий грохот, судорожно вздрагиваю.
Роскошь интерьера и весь этот свадебный декор, над которым так трепетно старались наши
мамы, не воспринимается. Никак. Зрение то уходит в узкий туннель, то просто размазывается. В
фокусе задерживается лишь наша общая с Нечаевым тень, ползущая по полу, стене и
выворачивающаяся на потолке. Она кажется невероятно огромной и отчего-то устрашающей.
Распадаемся, как сбитый шаттл[1]. Впрочем, на два равноправных обломка, которых тотчас
тянет обратно в единое целое. Секундная заминка, чтобы поймать ориентиры, а дальше – тесный,
удушающий захват. Трудно понять, кто на кого набрасывается. Мы, блядь, просто сталкиваемся.
Как две черные дыры, уничтожаем пространство и тут же заново формируем другое.
Руки бесчинствуют, словно накопили свой максимум, и теперь, касаясь желанного объекта, со
всей интенсивностью его выдают. Рты крест-накрест друг друга кроют. Впиваясь, пульсируя и
отстреливая, неотвратимо раскачивают новообразовавшуюся конструкцию.
Это, черт возьми, ни хрена не поцелуй. Это алчная попытка высосать друг из друга воздух,
энергию, разум и душу.
На этих попытках стучат зубы. Привычный и обожаемый мной вкус Нечаева мешается с солью,