кровью и адреналином. Внизу живота бурлит котлован. В нем выношенные годами желания, страхи,
пороки и боль. Боль заставляет выдавать рваную какофонию звуков. Я нападаю и обороняюсь.
Рычу и скулю. Целуемся все агрессивнее, отчаянно вжимаясь друг в друга, прорастая насквозь и
на отдачах свирепого удовольствия частично вырывая посеянное с корнями.
Температура, давление – все стремится к критическим отметкам. Сердце колотится, в дичайшей
панике подступая к горлу. По венам бьет резкими толчками. В ушах одуряюще шумит. Кожные
барьеры плавит. А мышцы сводит острая лихорадочная тряска.
Чувствую себя живой стихией. Первозданной, мятежной и угрожающей.
Взрыв неизбежен.
Сегодня так много было сказано про степени и уровни, но никто, даже мы сами, не знал, что
нас охватит столь тяжелая, высшая стадия взаимного безумия. Это чистая агония страсти,
стремительно переходящая в апогей. Этот апогей устраивает фейерверк из наших нервов,
воспламеняя каждый из них и с азартом отправляя ввысь. Абсолютно, блядь, каждый.
Мы шманаем вещи, пытаясь, не разлепляясь, раздеть друг друга. Я, вопреки неровной дрожи в
пальцах, кое-как справляюсь с пуговицами на рубашке Егора. Шлепнув его по прессу, чтобы
поджал и без того сухие мышцы, силой вытаскиваю ткань из-под ремня и суматошно скидываю с
крутых плеч.
Дальше дело не идет, потому как у Нечаева руки подняты. Они за моей спиной – сражаются с
молнией, без конца дергая заевший бегунок. В этот самый момент раздается жуткий треск
кружева, и меня от понимания, что Егор тупо вырвал его, испоганив мое великолепнейшее платье
– платье, которое я хотела сохранить как часть нашей истории! – бьет ебучий нерв.
– Ты что?!.. – ору на хрипе.
Этот крик – просто вспышка. Резко детонирует в пространстве и почти сразу же гаснет, стоит
нам лишь скрестить взгляды.
Гипнотический зрительный контакт создает сакральное энергетическое поле, в котором нет
места мыслям, правилам, условностям и иллюзорным ценностям. Есть только чувства и неистовая
потребность в ощущениях.
«Да похер же…» – постановляем относительно платья за время паузы.
И снова друг на друга набрасываемся. С еще более яростным голодом. Он просто становится
жарче, ненасытнее, опаснее. Безжалостно дорываем платье, полностью избавляя меня от него. В
корсете и трусах остаюсь, когда по ковролину глухо скачут запонки Егора. Растерзанная нами
рубашка, наконец, покидает его раскаленное, бурно вздымающееся тело.
Он жадно мнет ручищами мои ягодицы и жмет меня к себе, через белье насаживая на свой
огромный сук. Ни на миг не разрывая поцелуя, освобождает из чашек грудь, ласкает ее и трет