ощущениями, эмоциями, мыслями…
Я-я-я р-а-з-б-и-в-а-ю-с-ь…
Упираюсь ладонями ему в лоб, сажусь на рот, рвано дергаю бедрами взад-вперед… В горле
першит и режет – только по этим ощущениям понимаю, что кричу.
Пространство летит, на хрен, кубарем… Это Егорыныч скидывает меня, кидая на спину. Жадно
ловлю кислород, когда он жмет своими лапищами в разных точках тела. Даже давления на таз
выносят меня из тела: на пике то ли рычу, то ли мычу. А он заставляет развести ноги шире,
подтянуть их вверх и зафиксировать руками. Его собственная кисть находит мою шею,
сдавливает… Воздуха снова нет. И тем не менее я собираю остатки, чтобы заорать, едва рот
Нечаева присасывается, чтобы считать самые секретные данные.
Он вытаскивает из меня чисто биологически вид – ту животную часть, которую я не могу
контролировать. Я не могу ее даже стыдиться. И уж точно неспособна остановить. У нее нет
хозяина. Разве что сам Нечаев.
Он лижет меня… Блядь, как зверь.
Только я успеваю осознать это, подгрузить все связанные с этим процессом обновления и
актуализировать протоколы, корневища моего клитора детонируют, выпуская во все стороны
жгучие ракеты. Те хвостатыми вспышками просачиваются в мышцы, кровоток, другие нервные
окончания. Удовольствие центрируется, нарастает, затем ширится и накрывает ковровой
бомбардировкой. Фигачит по всему организму. Собирает все, что только можно сгрести. После
эта энергия тащится тугими волнами назад, влетает в жемчужину, которую так настойчиво Нечаев
полирует языком и, мать вашу, взрывается, вынося за пределы моего тела все нажитое, включая
душу.
– МА-А-А-МА-А-А…
В следующий миг мою мокрую плоть остужает холодом пустоты, а потом орошает горячими, как
воск, каплями. Утробный рык Егорыныча сталкивается с моим криком, и нас вышвыривает из этой
точки уже вместе – стонами, надсадной одышкой и судорогами. В кромешное небытие.
Я с трудом шевелю пальцами, удерживая врученный мне крестик…
Эпизод шестьдесят восьмой: Турбулентность.
– Хочешь что-то? – спрашивает Егорыныч максимально небрежным, хамоватым тоном, когда до
Одессы остается около пятидесяти километров.
Три с половиной часа молчал, положив на мои чувства свой большой и толстый, а теперь что?
Думает, таким вот похуистическим образом получится со мной помириться? Не сожалеет ни о
своей безответственности, ни о моих потраченных нервах, ни обо всех тех гадостях, которые мы
друг другу в ночи наговорили? Естественно, ситуация еще больше меня вымораживает! Аж
поджаренные психами мурашки проступают. Их видно везде, но лишь потому что я слабо прикрыта
– в майке и в шортах. Никакими романтическими волнениями эта реакция не поддерживается.