Да, он хорош. Но и ты не че попало.
– Можно, – отпускаю с той же небрежностью. – Интересно бы было увидеть ваш охотничий домик…
Наслышана, знаешь…
О-о-о, удачный ход!
Глаза Нечаева рвет молниями. Разряды такие сильные, что я не только вижу их, но и, кажется,
даже слышу, как они жгут ему сетчатку. Его дыхание срывается, горячо бьет меня по виску.
Руки сдвигаются, задевая пальцами и поясницу, и низ живота… Моя кожа резко становится
слишком тонкой, слишком восприимчивой… Наверное, за два дня наплодилось чересчур много
нервных окончаний. Не могу выдержать этот контакт, не содрогнувшись. Замыкание сначала
кладет все источники питания, а после врубает вместе с резервными генераторами.
Сердце молотит, словно на взлете. Собирая на каждой попытке все больше и больше крови – она
ведь топливо. Реактивное топливо, которое оно, походу, не собирается отдавать.
В глазах темнеет. Конечности немеют.
Но я улыбаюсь.
– Можно и туда, – хрипит Нечаев, сбиваясь с того самого тона, которым мы вдвоем говорим о
безразличии.
Приподнимаюсь на носочки, чтобы, похихикав ему на ухо, шепнуть:
– Скучно без тебя было.
И на обратном пути хищно прижаться губами к его губам. Как только он размыкает свои, чтобы
ухватить мои, со смешком ускользаю вниз, приземляясь на всю стопу.
Живот сам по себе все ощутимее ноет, а Егор еще вдавливает свои пальцы.
– Я однажды читала, что нас тянет к тем, с кем мы теряем контроль, – говорю, игнорируя
спазмы в груди. – Просто потому, что иначе этот контроль не выключается. Нервная система
уходит в перегруз, и мозг на смеси ужаса и возбуждения ловит такой мощный экстаз, до
которого не все телом доходят. На этих ощущениях можно даже в обморок грохнуться. Можно
поехать крышей. А можно… начать говорить глупости…
Эпизод тридцать третий: Импульс, признание и манипуляции.
Нечаев вообще понимает, о чем я говорю? Почему такой серьезный все время? И дело не в
отсутствии улыбки. Весь он непрерывно держит оборону. Это проявляется и во взгляде, который,
несмотря на все очевидные маркеры удовольствия, остается максимально сосредоточенным,
настороженным и… Обреченным, что ли? Словно он не только уверен в том, что ничего хорошего
уже не будет, но и смирился с этим.
Это больно. Мне снова нечем дышать. Внутри все сжато когтями страха. По коже крошками
осыпается мрак. Отпускает, лишь когда замечаю, как темную радужку Нечаевских глаз усеивает
оранжево-красными бликами тепла.
Он понимает.
Я резко, с облегчением и радостью, совершаю долгожданный для всего моего организма вдох. С
улыбкой тянусь, чтобы потереться лицом. Егор ответных действий не совершает. Наблюдая за