недоношенный.
Нечаев смеется, я чувствую все вибрации его раскачанной грудной клетки.
– Так ты тоже минус, Филатова. В том и прикол.
– Минус на минус дает убойный плюс.
– Верняк, – подытоживает. И, поелозив мной по своему твердому телу, словно я щетка, которая
и будет все это отмывать, не без давления уговаривает: – Давай, Немезида. После выхода на
обгон тормозить запрещено. Теперь только газ в пол. Вместе до финиша.
– Агась. Всего лишь до конца жизни.
Эпизод восьмидесятый: Одна победа на двоих.
Никто не верит в нас. Я и сама уже не верю.
Есть синдром стокгольмский, парижский, Туретта… А у меня – Нечаевский.
Я расстраиваюсь, злюсь, стыжусь, боюсь, но иду до конца, в очередной раз выжигая эти самые
эмоции, поступаясь личными интересами и принося в жертву главное – раскормленную до размеров
полноценного монстра гордость. Кто-то скажет: «Ерунда! Царь Агамемнон ради курса на Трою
зарезал дочь!». Но для меня и это немало. Тем более, что позже я еще и девственность
планирую пожаловать.
Только давайте уж как-то без дождя. Благословите нас терпением, благоразумием и счастьем.
Тайминг настолько сбит, что после препирательств из первоначального плана вылетает не
только фотосессия, но и быстрый контент для моих соцсетей. Стандартный проход невесты тоже
вычеркиваем. Егорыныч опасается, что я передумаю и сбегу, я – что выйду и обнаружу пустующую
арку. Папа не возражает против нашего компромисса идти вдвоем. Бубнит, что примет любой
расклад, лишь бы увидеть нас, в конце концов, у стойки регистратора.
Финал моих сборов занимает тридцать три минуты вместо оговоренных тридцати. Когда я покидаю
номер и направляюсь к месту встречи, Нечаев уже стоит у лифтов.
Безупречно сидящий костюм, начищенные до зеркального блеска туфли, подправленная стилистом
стрижка – выглядит с иголочки. Спина прямая, плечи развернуты – высеченный из гранита
монолит. Но одно движение, а именно то, как он резко вскидывает руку и смотрит на часы,
выдает скрытое напряжение.
Нечаев словно бы не меня ждет, а катастрофу. Отсчитывает секунды.
Заслышав стук моих каблуков, оборачивается и, кажется, забывает, как дышать. Застывает, но
цепкий, сканирующий меня взгляд буквально рассыпается, не зная, на чем закрепиться, чтобы
вернуть себе ускользающий контроль. Весь его сдержанно-грозный вид – чистокровный
наследственный премиум – поддается самому обыкновенному волнению.
Моя нервная система, хоть я и продолжаю идти, ни на секунду не запинаясь, тоже
сокрушительный удар получает. И из-за внимания Нечаева, и из-за его очевидных обостренных
реакций на меня, и из-за него самого. Он, несомненно, остается тем же зверем: жестким,