останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо у Филатовой между ног.
Втягивая ее запах, чувствую, как из-за него сгорают легкие и раздуваются до патологического
состояния все остальные органы. Немезида же начинает хапать воздух и задыхаться. При этом
она ускоряется, двигая под трусами так быстро, что у меня плывет в глазах.
Я наклоняюсь и, выбивая из нее стон, касаюсь носом мокрой ткани, когда из коридора
доносится надрывной кашель.
Подорвавшись, мы с Агнией с такой скоростью разлетаемся согласно купленным билетам, что
воздух свистит. Я падаю на матрас, а простыня следом, потому что ее я в воздух под нужным
углом встряхнул. Поворачиваюсь на бок. Прежде чем закрыть глаза, вижу, как смыкает свои
Немезида.
Дверь распахивается без какого-либо стука. Пару секунд Николаич молчит. Вероятно,
инспектирует пространство, фиксируя интересующие детали. Потом раздается натужное, явно
неловкое и весьма недовольное покашливание.
– Подъем! – рявкает будущий тестюшка в своей обычной манере. Едва мы с Агой якобы сонно
разлепляем веки, столь же приевшимся тоном информирует: – Завтрак через полчаса.
И, почесав под пузом, захлопывает дверь.
Эпизод пятьдесят четвертый: Дом терпимости.
За полчаса можно до хера успеть… Но есть нюанс. Эта гребаная спальня после обхода Николаича
даже с закрытой дверью перестает быть личным пространством. Понятно же, что и вломиться
снова могут, и, тупо болтаясь где-то рядом, услышать лишнее.
И на замок уже не запереться… Возникнут вопросы.
Филатовы – люди специфические и непредсказуемые. Сраться с ними, когда все только-только
наладилось, вот ни хуя не с руки. Я же не дебил. Знаю, что отношения со стариками, как потом
ни изгаляйся, будут влиять на нашу с Агой жизнь. Семья – это святое. Даже если в родне у
тебя черти.
Но зацепиться глазами и отыметь друг друга взглядами – это пожалуйста. На это имеем право.
Да блядь… Без этого просто никак.
Хоть до взрыва утром мы и не добрались, сердце, какобоссавшаяся на
радостях псина, по всему организму носится. И зрительный контакт с Немезидой только поддает
ему скорости. Сука, аж потряхивает. Напитанное адски горячей и перенасыщенной острыми
специями в виде гормонов кровью мясо ощущается переваренным – отходит от кости. Отсюда и
ломка. Безнадрыва понадрывам ее трудно выносить.
Можно, конечно, сгонять в душ и хотя бы частично унять перегруз. Но после того, что мы с
Филатовой делали – как-то не то. Во всяком случае прямо сейчас энтузиазма не вызывает.
Поднявшись с матраса, который, кстати, за ночь почти в ноль сдулся, и, если хорошо подумать
головой, спать я на нем вряд ли бы мог, хватаюсь за сигареты. Игнорируя тот факт, что и без